Зачем?
Зачем жизнь так чертовски жестока, что позволяет мне видеть ее такой, если она не может быть моей? Если я больше не могу принадлежать ей. Если мы не были предназначены друг для друга так, как я когда–то так твердо верил до тошноты.
Почему, блять?
– Рассмеши Бога, рассказав ему о своих планах, – цитирует Натали в нескольких шагах от меня, отвечая на мой вопрос, даже не осознавая этого. – Я весь день разговаривала сама с собой с помощью жизнеутверждающих цитат, мемов, слоганов и девизов. Думаю, это уместно для настоящего момента, тебе не кажется? – Она смотрит на меня, ее глаза стеклянные. – Бог, наверное, сейчас ржет как сумасшедший.
– Ты же знаешь, что я не смогу оставить тебя здесь. Ты это понимаешь, да?
– Я не хочу портить тебе вечер, но я не хочу идти в свой номер – пока что. Я не... я не твоя ответственность, Истон.
– Я не оставлю тебя здесь, – твердо заявляю я.
– Тогда я напишу Деймону. – Она ощупывает свое платье, словно телефон может материализоваться. – Нет телефона. Черт, у меня даже ключа от номера нет.
Я достаю свой телефон, разблокирую его и протягиваю ей.
– Я не знаю его номер, – хмурится она. – Я знаю его всю жизнь. Это плохо?
– А кто–нибудь вообще помнит чьи–то номера? – мне удается намекнуть на улыбку, не чувствуя ее и в помине.
– 206–792–5959, – выдает она, ее глаза впиваются в мои, прежде чем отвести взгляд.
– Он не менялся, – говорю я ей, потому что номер, который она только что назвала, – мой. Так почему же она, блять, ни разу им не воспользовалась?
Не лезь туда, Ист. Лошадь сдохла, слезь.
– Но мы изменились. Мы изменились, не так ли? – она ухмыляется мне. – С днем рождения, кстати.
– Спасибо. И тебя тоже.
– Мы уже почти взрослые, да? Мы больше не можем использовать свой возраст как оправдание глупости и безрассудства, – говорит она скорбным тоном. – Думаю, в двадцать четыре это уже непозволительно.
– Неужели?
Наши взгляды встречаются и задерживаются.
Черт побери.
– Истон, – вздыхает она. – Со мной все в порядке. Правда. Мне не нужен Деймон, чтобы добраться до номера. Пожалуйста, иди, – она сглатывает, – к ней.
– И что? Притвориться, что не видел тебя пьяной на гребаном пляже в том же отеле?
– Именно, – отвечает она, решительно кивая.
– Я собираюсь сказать ей.
– Как и должен, – говорит она, а я пытаюсь не запоминать, но не могу, как она выглядит, закутанная в шелк, с загорелой кожей, босыми ногами и накрашенными ногтями на пальцах, омытыми белой пеной.
– Мы можем переехать в другой отель, – предлагаю я.
Она скрещивает руки, хватаясь за бицепсы, и не отвечает.
– Это не проблема, – пытаюсь я снова.
– Я просто... – она улыбается, но улыбка отстраненная. – Прости, у меня тут сиэтлский момент в Мексике. – Она поворачивается и смотрит сквозь меня. – И не в одном лишь смысле.
Почувствовав, как текила начинает разливаться по жилам, я прикусываю язык и сдерживаюсь. Я не уступлю ей ни пяди. С тех пор как я позволил ей, она не делала ничего, кроме как избивала меня.
– Мои лучшие друзья вот–вот признаются друг другу в любви. Я не хочу им мешать.
– Холли и Деймон?
– Да. Я сказала, что они так... сильно влюблены, – она вздыхает с тоской. – Думаю, сегодня я стала свидетелем их истинного начала. Это было так прекрасно – наблюдать это. – Ее речь становится немного четче. Очевидно, она изо всех сил пытается протрезветь. – Я стала сентиментальной и пьяной, и поэтому думала о нас. – Она тихо смеется. – Я все еще пьяна и сентиментальна. Кажется, сегодня я не могу это остановить, так что не мог бы ты избавить меня от лишнего унижения и просто вернуться к ней?
– Еще нет.
– Ладно, – вздыхает она и смотрит прямо на меня, ее голубые глаза вызывают во мне все больше знакомой энергии. – Я думала, что ты мне привиделся. Что я тебя выдумала, но ты правда здесь, да?
Я киваю.
– Мне нужен был перерыв.
– Да, мне тоже... а оказалось, что я ненавижу перерывы. Господи, Истон... просто дай мне минутку, хорошо? – Она наклоняется и зачерпывает воду, чтобы омыть босые ноги и руки, пытаясь взбодрить себя.
Проводя пальцами по волосам, я усмехаюсь тому, что она думает, будто это происходит только с ней одной.
– Ты в этом не одна, понимаешь? Мне тоже, блять, не по себе.
– Правда? – спрашивает она с недоверием. – Я бы сказала, твои обстоятельства дают тебе преимущество.
– Что это значит?
– Это значит, что я одна, а ты здесь с мисс Малибу.
Тлеющий во мне гнев грозит вскипеть от ее обвинения, и в моем ответе проскальзывает укол:
– Она была мне хорошим другом, и не то чтобы я был должен тебе объяснения, но мы встретились на одном из ее выступлений, когда я вернулся из Европы в прошлом месяце. Я не прикасался к ней, пока мы были женаты, и не хотел этого. Так что да, теперь мы вместе, но это произошло недавно. И учитывая, что я не так давно объездил весь мир и приземлился здесь для отдыха, то чертовски ошеломляюще, что ты стоишь передо мной в Мексике.
– Что означает, что ты все еще не можешь целовать меня, трахать меня или любить меня, – разбито выдыхает она в пространство между нами, подхваченное ветерком, ее глаза закрываются.
Ошеломленный и ужаленный, я быстро прихожу в себя. Она пьяна. Это пьяная Натали.
– Мы когда–то были друзьями. Лучшими друзьями... мы разговаривали часами каждую ночь. Мне этого так не хватает... Я скучаю по тебе.
– Натали, – начинаю я, но она резко поворачивает голову ко мне.
– Ты так сильно теряешься в ней, когда трахаешь ее, что теряешь чувство времени?
– Что ты творишь? – хрипло шепчу я, ее слова выжимают из меня все соки, пока она делает шаг ко мне, приближаясь.
– Я задаю тебе вопросы, Истон, – парирует она, словно была к этому готова, ее фиолетово–синий взгляд разрывает меня на части. –
– Скажи мне, Истон, – ее голос дрожит, когда она задает свой следующий разрывающий сердце вопрос. – Вы так же близки, как только двое людей могут быть близки?
Душа опалена, гнев быстро всплывает на поверхность, я прикусываю язык до боли.
Ее черты искажаются от боли, когда она сжимает свое платье.
– Потому что мы были. Мы были так близки. Из нее вырывается болезненный звук, пока я изо всех сил борюсь с собой, чтобы не сократить расстояние между нами. Я едва успеваю осознать ее последние слова, как она снова наносит удар.
– Я знаю, как я оказалась в Сиэтле, Истон. Но как, черт возьми, ты оказался в Мексике прямо сейчас?
Гнев заменяет часть опустошенности в ее тоне, но он направлен не на меня. Он из–за тех ебанутых обстоятельств, от которых мы, кажется, не можем уйти, когда сталкиваемся в каждой вселенной.
– Я так устала повторять их историю.
– Что ж, это не наша история, – говорю я, твердо придерживаясь той же позиции, что и с момента подписания документов.
– Нет, это не так, – легко соглашается она, смахивая слезы. – Совсем нет, и то, как Стелла романтизировала эти случайные встречи, чертовски жестоко, сколько бы раз я ни надеялась, что это случится. Но то, что я сейчас чувствую... Господи, – ее голос дрогнул. – Я бы отдала все, чтобы это прекратилось.
Ее слова бьют еще глубже, пока я снова борюсь с собой и снова побеждаю.
Она делает шаг ко мне, ее аромат плывет по ветру – орхидеи с ноткой чего–то пряного. Проходит минута, может, две, пока я теряюсь в ее виде, моя слабость угрожает взять верх. Но я держу дистанцию, потому что знаю, что глоток ее аромата для меня смертельно затягивает. Я отказываюсь снова идти по этому пути в одиночку.
– Ты – сверхновая звезда, – шепчет она. – Я подумала об этом в первый раз, когда ты пел для меня в Сиэтле, и я думала так же в ту ночь, когда мы заперлись в том отеле в Далласе, пока мы влюблялись и занимались любовью. Я знала, что поймала звезду, и говорила себе держаться за тебя изо всех сил. Я говорила себе держаться, даже тогда, потому что знала, что это будет невозможно. Я была права. – Она смотрит на небо, словно ища другую звезду, а слеза медленно скатывается по ее щеке. – Ты должен знать, тебе нужно знать – ты был так же священен для меня, даже если я не доказала этого, когда ты требовал этого от меня.