Истон слегка наклоняет голову, взвешивая мои слова.
– Истон, скажи мне, почему ты так не хочешь давать интервью о том, чем собираешься заниматься?
Он снова переводит взгляд на инсталляцию, и между нами повисает напряженная тишина, но он удивляет меня, наконец нарушив её.
– Самое большое, что я могу дать кому–либо, – это моя музыка. Этого достаточно.
– Но это лишает тебя права быть просто человеком в их глазах.
– Я не хочу быть человеком. Не для них. Потому что меня распнут, что бы я ни сделал, и ты не сможешь убедить меня в обратном. Я хочу – вычеркни – я должен оставить часть себя для себя и тех, кто мне близок.
– Но что, если твоя музыка так вдохновляет людей, что они проникаются ею и хотят узнать о тебе больше?
– Тогда это музыка, которой они сопереживают. Мои чувства, мой опыт, возможно, мои политические взгляды или убеждения в тот момент, когда я писал её. Я не хочу, чтобы меня измеряли по какому–то нечеловеческому стандарту. Я хочу иметь возможность ошибаться и меняться, как и все остальные. Так что нет, я ни на что не «подписываюсь». Я делюсь своей музыкой. И всё. Больше мне от этого ничего не нужно.
Он смотрит на меня, и его голос становится серьёзным.
– Я не создан для этого, Натали. Творить и играть, возможно, единственное, что даётся мне естественно, и что можно счесть талантом. Но слава – это не то, чего я когда–либо хотел, а я родился в ней. Она заставляет меня чувствовать себя неполноценным. Я чувствую себя в ловушке, в тюрьме, и да, за это меня можно считать чёрствым мудаком. Как бы эгоистично это ни звучало, я не хочу нести такую ответственность за людей. Если я буду играть, то только для того, чтобы развлекать. Я не мессия и не стремлюсь им быть. Прямо как твой Кевин Картер. Я точно знаю, чего хочу, а чего – нет. Я хочу, чтобы мою музыку услышали. Хочу играть для тех, кому она понравится. И всё. Не хочу, чтобы ты печатала что–либо из этого, рисуя портрет ещё одного неблагодарного ребёнка рок–звезды, который уже чувствует себя в ловушке славы, даже ещё не выпустившись. Это мой худший кошмар. Выбери другой угол. Любой другой угол.
– Но это правда.
– Это часть правды, – настаивает он, не давая ничего больше.
– Нам не обязательно быть друзьями, Истон, и, возможно, я буду жарить тебя за правду, но я могу пообещать, что не принесу тебя в жертву ради них.
Он молчит, его нефритовый взгляд магнетичен, пока мы смотрим друг на друга.
– Я знаю, что не дала тебе ни единой причины доверять мне6 – и, возможно, кажусь немного не в себе... – но уверяю тебя, я способна написать честную историю, наполненную твоей правдой, какой бы она ни была. Если ты решишь дать мне интервью.
Он кивает, не ослабляя внимания, и тишина между нами снова сгущается.
– Скажешь мне, о чём ты сейчас думаешь?
– Я думаю, что ты красива, – хрипло произносит он, – и мне жаль тебя.
Я не могу сдержать короткий смешок, и моя гордость снова уязвлена.
– Пошёл ты, Краун.
Его губы чуть приподнимаются в ещё одной почти улыбке, прежде чем он протягивает ко мне открытую ладонь.
– Пошли.
Хмурясь, я смотрю на его протянутую руку, а он настойчиво жестом побуждает меня принять её. Неуверенно я сжимаю её, и его ладонь заключает мою в тепло, прежде чем он ведёт меня в следующий зал.
♬♬♬
Мы не обменялись ни словом, пока осматривали остальную часть экспозиции. Но он оставался рядом, наши руки постоянно соприкасались, а он то и дело поглядывал в мою сторону, странным образом выражая безмолвную поддержку и, похоже, будучи готовым выслушать.
Он, наверное, думает, что я слегка не в себе или того хуже.
И сейчас я боюсь, что он не ошибается.
Когда мы покидаем это место, он едет по окраинам города. Грохочущая музыка, свистящий ветер, гуляющий по салону старого «Шеви», и тёплый воздух от печки у наших ног. Время от времени я смотрю на него: он погружён в свои мысли. Уверена, эти мысли куда приятнее моей компании, потому что я уже в сотый раз с момента приезда в Сиэтл задаюсь вопросом – зачем я здесь? Всё, что я знаю наверняка, – сейчас я не чувствую в себе сил брать инициативу. Та самоуверенная, собранная и целеустремлённая женщина, которой я была до того, как открыла те письма, сейчас попросту отсутствует.
Как это ни грустно, по правде говоря, я благодарна за расстояние между мной и теми, кто знает меня лучше всех, – особенно отцом. Но даже это крошечное облегчение приносит с собой собственную порцию вины.
После бесконечных миль расслабленного молчания под непрерывно льющуюся музыку Истон наконец спрашивает, где я остановилась. Вскоре он останавливается у круглого подъезда отеля «The Edgewater». Раздвижные двери справа от нас, а слева в массивной каменной колонне пылает огонь. Рев двигателя становится навязчиво громким, когда он ставит машину на паркинг и поворачивается ко мне.
– Каким бы странным ни был этот день, спасибо, – говорю я, слишком уставшая, чтобы смущаться.
Он кивает, его взгляд скользит по моим растрёпанным ветром волосам, а затем снова возвращается к моим глазам.
– Эм... Смотри, я улетаю в воскресенье. Так что, если ты ещё не передумал насчёт интервью... Ну, у тебя есть мой номер.
Ещё один едва заметный кивок не дал мне никакой определённости, пока я впитывала его черты. Зная, каковы шансы, я, вероятно, больше никогда его не увижу. По правде говоря, я бы не винила его, если бы он высадил меня на обочине несколько часов назад.
– Это было... – из меня вырывается смешок, и его губы слегка приподнимаются в ответ. Что–то во мне скорбит о том, что я никогда не увижу улыбку Истона Крауна.
– Пока, – шепчу я, захлопывая дверь его грузовика, и прохожу в двери лобби, изо всех сил стараясь не оглядываться. Я не слышала, как заурчал двигатель его машины, пока не оказалась далеко за стойкой регистрации.
Глава 7. Истон
«Devils Haircut» – Beck
Переступая порог, я услышал музыку, разносящуюся по дому. Я пересек нашу просторную гостиную, поднялся на кухню и увидел маму в её привычной домашней одежде – в одной из концертных футболок папы, мешковатых спортивных штанах и с небрежным пучком волос. Наблюдая, как она старательно помешивает что–то в кастрюле, я не мог не отметить, что она кажется более хрупкой, чем раньше.
– Что готовишь?
Мама подпрыгнула чуть ли не до потолка, развернулась ко мне с широко раскрытыми глазами, прижав одну ладонь к груди, а в другой сжимая деревянную ложку, с которой капал соус.
– Что это был за жуткий подход, как у сталкера? – Она ещё шире раскрыла глаза, когда я рассмеялся. – Серьёзно, сынок, почему ты не предупредил?
– Потому что ты гремишь Беком и готовишь... – я смотрю на кастрюлю и на часы на плите позади неё, – ...спагетти в полночь. Серьёзно, мам?
Грудь её вздымается, она хватает с стола пульт и яростно нажимает кнопку, убавляя громкость.
– Я не могла уснуть. Ты не писал.
– Снова начинается, – вздыхаю я, срываю кепку и проводлю рукой по волосам. – Я съезжаю.
– Ещё нет. Мне нужно морально подготовиться.
– Ты говорила это полгода назад. Уже года четыре как пора, ну, по крайней мере, два, тебе не кажется?
– Кто сказал?
– Любой уважающий себя двадцатидвухлетний самец с парой яиц.
– Здесь тебе безопасно, да и скоро ты будешь в туре, так что сейчас бессмысленно снимать жильё, которое по сути станет складом. Копи деньги.