Разглядывая её, я вспоминаю признание Натали о том, как эта фотография изменила её, и как её исследование истории за ней ещё резче сместило её восприятие. Часть её исповеди заставила волосы на моей шее встать дыбом. Если бы она только знала, насколько близко она подошла к формулировке моих собственных страхов, которые были чертовски жутко похожи на её, с той разницей, что я нахожусь по другую сторону пера.
Как будто она точно знала, что мне сказать. Если бы я всё ещё верил, что она на это способна, я бы счёл её историю уловкой, чтобы получить желаемое. Но как бы я ни всматривался в неё в поисках признаков манипуляции, я не находил их. Вместо этого я чувствовал исходящую от неё уязвимость, и это меня успокаивало. Всё равно у неё не могло быть такого проникновения в мою суть, особенно учитывая, что моё признание последовало уже после её. Моя музыка – самая личная вещь, что у меня есть и когда–либо будет, и мои родители понимают это во мне. По какой–то причине – хотя у меня их быть не должно – я обнаруживаю, что хочу, чтобы и она это поняла. Или, может, я просто хочу снова оказаться в её пространстве, чтобы понять, почему она кажется такой... потерянной.
Очищаю экран от фотографии, которую больше не могу выносить. Открываю сообщения и отправляю текст.
Я: Привет, ещё не спишь?
Я не могу сдержать ухмылку, когда на экране тут же появляются точки набора.
Натали: Я как раз собиралась написать тебе и сказать, что оставлю твою куртку на стойке администратора.
Я: Пока оставь её у себя. Совершенно очевидно, что ты взяла с собой катастрофически мало вещей.
Я сохраняю её номер в контактах, ожидая ответа.
Натали: Очень смешно. Эмодзи с закатыванием глаз.
Я: Хочешь сходить завтра куда–нибудь со мной?
Пузырьки набора появляются снова, и её ответа приходится ждать до неприличия долго, прежде чем она присылает ответ из одного слова.
Ну и женщина.
Натали: Куда?
Я: Не скажу. Будь готова к шести.
Натали: Ладно.
Я: К шести утра.
Натали: Какого чёрта, это же через каких–то пять часов!
Я: И это строго не для печати.
Натали: Серьёзно?
Я: Ага. Какой у тебя номер комнаты?
Пузырьки набора то появляются, то исчезают целых пять минут, прежде чем появляется номер комнаты.
Глава 8. Натали
«Firestarter» – The Prodigy
Я резко просыпаюсь от громкого стука в дверь номера. Только открыв глаза, я понимаю, что нахожусь не дома, а уснула с открытым ноутбуком, забыв поставить будильник.
– Чёрт!
В панике я натягиваю толстовку «Seahawks», купленную в гостиничном сувенирном магазине, и приоткрываю дверь. По ту сторону стоит красивый, хорошо одетый мужчина лет сорока с ухмылкой, поднеся телефон к уху.
– Доброе утро, Натали?
– Да, – говорю я, прикрываясь дверью, чтобы скрыть свои довольно откровенные пижамные штаны.
– Ага, – усмехается он. – Она определённо проспала.
– Прости! – выпаливаю я, зная, что на другом конце провода Истон. – Я буду готова через десять минут.
Мужчина качает головой, и его ухмылка становится шире.
– Он говорит, что уже поздно.
Мою грудь сжимает разочарование.
– Да, она выглядит так, будто ты только что пнул её.
Я сужаю глаза на него, пока он отдаляет телефон от уха и прикрывает динамик.
– Эй, я Джоэл, – шепчет он.
Я хмурюсь в недоумении.
– Привет.
Он повышает голос для Истона.
– Он говорит, десять минут. Пятнадцать, если захватишь кофе из лобби и приготовишь извинения. – Он снова убирает телефон и шепчет заговорщицким тоном, мгновенно становясь моим сообщником. – Он подождёт двадцать.
Я снова повышаю голос.
– Я уже извинилась! И передай его высокомерной заднице, что через двадцать.
Джоэл ухмыляется, пока Истон говорит на том конце провода. Я невольно наклоняюсь, но не могу разобрать ни слова.
– Ага, понял, – говорит Джоэл, затем вешает трубку и подмигивает мне ободряюще. – Увидимся через двадцать минут, Натали.
С этими словами он разворачивается и направляется к лифту.
– Постой! – окликаю я его удаляющуюся спину. – Какой кофе ты пьёшь?
– Чёрный.
– Поняла, – захлопываю дверь номера и на несколько секунд прислоняюсь к ней, прежде чем броситься в бой. Первые четыре из своих двадцати минут я провожу в душе и случайно мочу голову, когда роняю мочалку.
– ЧЁРТ!
Поднимаю намыленные руки, чтобы оценить, насколько сильно намокли волосы, и брызги мыла попадают мне прямо в глаза. Глаза горят, я ругаюсь, подпрыгивая от боли, и в итоге сую всю голову под струю.
Выбравшись, я наспех вытираюсь полотенцем и лихорадочно роюсь в косметичке, молясь, что средств хватит, чтобы укротить неизбежные кудри, доставшиеся мне от матери. Папа подарил мне цвет, а мама наградила меня этими кольцами, будто меня только что ударило током, которые непременно появятся, как только волосы начнут сохнуть. Оставшееся время я трачу на сушку феном и скручивание прядей, пока мои неиспользованные щипцы для выпрямления смотрят на меня с укором.
Без единой секунды в запасе я натягиваю чистое бельё, джинсы и высокие вансы, затем снова набрасываю толстовку. Меньше чем за пять минут я несусь в кофейню в лобби, встаю в очередь и отправляю сообщение Истону.
Я: Какой кофе ты любишь?
ИК: Своевременный.
Я: Тогда не трать моё время. Что будешь пить?
ИК: Мне тройной эспрессо с большим количеством сахара и сливок, щепоткой корицы и мускатного ореха.
Я: Какого чёрта мы собираемся делать, что тебе понадобилась такая доза кофеина? Или тебе нужна замена тестостерону из–за этой щепотки корицы с мускатом?
ИК: Знаю, ты привыкаешь к смене часовых поясов, Остин, но твоё сиэтлское время истекло две минуты назад.
Мучительные десять минут спустя я выхожу из отеля без намёка на макияж, выгляжу как свежевымытый пудель с розовой кожей. Балансируя с подносом с кофе – «мужским» – для Джоэла и «девичьим» напитком для Истона, – я поправляю рюкзачок на плече и замечаю типичный для знаменитостей внедорожник с тонированными стёклами, работающий на холостом ходу.
Джоэл выскакивает, когда я приближаюсь, и открывает для меня заднюю дверь, пока я достаю и протягиваю ему его кофе. Он благодарит меня, я проскальзываю внутрь, отводя взгляд, – шею уже пожирает смущение. Понимая, что мы сами себе строжайшие критики, мне всё же нужно несколько шагов для поднятия уверенности, чтобы чувствовать себя комфортно, особенно когда пытаешься быть полностью естественной. У меня не было времени ни на что из этого.
– Ты правда думаешь, что я буду воспринимать тебя всерьёз как репортёра? – подкалывает Истон, когда я сую ему его «извиняющий» эспрессо.
– Сегодня мы не для печати, помнишь?
Он отказывается от обжигающе горячего предложения в моей руке, я смотрю на него и вижу, что его взгляд прикован к моим волосам, а сам он тянется и растирает один из моих завитков между пальцами.
– Мне нравится, когда они такие.
– Чистые?
– Естественные, – говорит он, забирая свой кофе, и дрожь восторга пробегает по моему позвоночнику.
– Ты не может быть серьёзен.
– Я серьёзен.
– Что ж, спасибо, но это радует лишь одного из нас. Полагаю, я рада, что тебе не стыдно быть увиденным с пуделем–человеком, поскольку полная естественность, кажется, становится лейтмотивом этой поездки, потому что я, похоже, не могу привыкнуть к простой, блядь, разнице в два часа.