Он опускает глаза, его голос тихий.
– Я вырос, играя с профессиональными музыкантами, так что это не такое уж большое дело.
Я пристально смотрю на него.
– О, не играй тут в скромность, Истон. Ты солгал мне, когда сказал, что не вундеркинд.
– Ты даже не слышала её, – защищается он.
– Подозреваю, ты сам прекрасно знаешь, насколько она хороша. Ты же понимаешь, что такое количество музыки считается работой всей жизни для некоторых музыкантов, верно?
Он усмехается.
– Потому что, если всё пойдёт хорошо, я смогу расслабиться и почивать на лаврах, да? – От него исходит тревожная энергия, его осанка напрягается.
– Так, когда ты говоришь, что у тебя нет выбора...
– Я имею это в виду, – говорит он, глядя на меня. – Я не могу долго сидеть без дела, не играя, не слушая, не сочиняя, не будучи частью этого. Без этого я был бы пустым. Я чувствовал это с самого детства. Но вместо ожидания открытых дверей я вкалывал как проклятый, делая всё возможное, чтобы проложить свой собственный путь.
– Например?
– Когда мне было девять, мы отдыхали на озере Тахо у одних очень богатых и влиятельных друзей моих родителей, и папа нашёл меня за мытьём одной из лодок этих друзей за деньги.
– Зачем?
– Мама только что возила меня в Мексику навестить родственников, и именно там я осознал разные типы социальных барьеров между людьми и то, какое мышление нужно, чтобы перейти с одного уровня на другой. Это был не первый раз, когда я столкнулся с тем, как живут другие люди, но именно там это отозвалось во мне сильнее всего. Тогда я и понял, что решётки в охраняемом посёлке, где я вырос, – это и впрямь решётки, какими бы нарядными они ни были. Тогда же я начал испытывать неприязнь к этой отгороженности от остального мира. Но, чувствуя это, я также осознал, как тяжело мои родители горбатились, чтобы оказаться за этими решётками, чтобы сохранить в безопасности всё, что они заработали и построили вместе.
Одной рукой он держит руль, другой проводит по джинсам.
– Папа понял. Он всё про трудовую этику и позволял мне зарабатывать, когда я находил возможность. Иногда я помогал команде переносить более лёгкое оборудование или мыл туалеты в студиях. Я делал всё, что мог, чтобы накопить денег на своё студийное время. Когда мне было пятнадцать, он включил меня в штат с той же зарплатой, что и у остальных, потому что я был полон решимости пробивать себе дорогу, как и он.
– И ты не думаешь, что это расположит к тебе твоих будущих фанатов?
– К сожалению, это, вероятно, сочтут уловкой, так что я не хочу, чтобы они об этом узнавали.
Я тяжело выдыхаю и качаю головой, пока он смотрит на меня долгим и пристальным взглядом.
– Я однажды видела документалку, где Джон Леннон разговаривал с фанатом у своего дома. Было ясно, что у парня проблемы с психическим здоровьем до такой степени, что простой разговор не убедил бы его, что Джон – не его решение. Он пригласил того парня в свой дом, накормил его и вёл лучшую беседу, какую мог, пытаясь донести, что он не решение его проблем. Это пугающий сценарий для тех, кто на виду. Типа, как, блядь, с этим справляться ответственно?
Он качает головой.
– Я не хочу нести ответственность за то, как люди ведут себя, думают или живут, или за решения, которые они принимают. Если что и есть, так это то, что посыл в моей работе – призыв думать самостоятельно. – Он бросает на меня боковой взгляд. – Я не думаю, что можно прожить настоящую жизнь, вдохновляясь другими – обыденными жизнями, во всяком случае, – но можно вдохновляться их творениями. Это огромная, блядь, разница. Если какой–то парень захочет сделать предложение из–за песни о любви, которую я написал, отлично, на этом всё и должно закончиться. Я не говорю, что у знаменитостей нет ответственности, или что если они безрассудны и творят ужасные вещи, их не стоит призывать к ответу. Стоит. Но для тех, кто просто хочет тихо вносить свой вклад сейчас, почти невозможно оградить от этого свою личную жизнь. Мало того...
– Только не смей останавливаться сейчас, – предупреждаю я.
– Видеть моего отца месяцами в состоянии полного смятения из–за одного из его фанатов полностью изменило моё представление о том, чего я хочу от всего этого.
– Ты имеешь в виду самоубийство Эдриана Тауна? – Эдриан был фанатом «Сержантов», который покончил с собой на одном из их последних концертов. Это было в заголовках неделями. Выражение лица Истона мрачнеет.
– Не думаю, что многие осознают, что живут среди отголосков переломных моментов своей жизни.
– Он был психически болен. Это ничья вина.
– Расскажи это моему отцу. Он был, блядь, разбит почти год. Мы до сих пор чувствуем отголоски той ночи. Но все, кажется, с огромным удовольствием указывают пальцами, списывая на сумасшествие тех, кого не понимают. – Он проводит по нижней губе, его грудь вздымается, а на лице появляется отпечаток иронии. – Все обожают «Звёздную ночь» Винсента ван Гога, но мне интересно, сколько знают...
– Знают что?
– В этом–то и дело. Я не хочу ни для кого это портить или менять их восприятие художника, или лишать его искусство заслуг по какой–либо причине.
– Например?
– Ты правда хочешь знать?
– Теперь обязана.
– Ладно. Он написал «Звёздную ночь», потому что это было то, что он видел во время одного из своих самых маниакальных состояний, глядя из окна своей лечебницы.
Он смотрит на меня, оценивая реакцию, а я в уме представляю картину.
– Ты прав. Я этого не знала.
Он кивает.
– Большинство не знает, если только не интересуется художником или не слушает внимательно песню Дона Маклина. Пока одни будут ценить искусство, любопытные захотят узнать больше о том, откуда оно произросло. Когда они начнут копать, они запачкают пальцы и возненавидят это ощущение
– Это естественное любопытство.
– Я понимаю это, правда, но из того, что я видел и узнал, творческое самовыражение и успех в нём всегда имеют свою цену.
Его голос суров, когда он съезжает с шоссе и бросает на меня взгляд, паркуясь в зоне отдыха, где в нескольких футах стоят пикниковый стол и мангал. Лёгкие капли дождя покрывают лобовое стекло, пока мы сидим без движения.
– Правда в том, что обычные люди способны на необыкновенные вещи каждый день, не проживая необыкновенных, дополнительных жизней. Их отличает искусство, творчество, а не то, что они, блядь, едят на завтрак или с кем трахаются. Дайте им спокойно съесть свои яйца. – Его нефритовые глаза встречаются с моими, и я на мгновение тону в них, пока интимность в воздухе становится осязаемой. – Но затем я смотрю на тебя и вижу, что у тебя есть природная склонность выискивать, что заставляет людей тикать. Как они стали теми, кем являются, и я не могу винить тебя за это, так же как и ты не можешь винить меня за нежелание быть под твоим микроскопом. Я не ненавижу прессу. Я просто ненавижу микроскоп и то, что он сделал с людьми, которых я люблю.
Впитывая все его признания, я внезапно понимаю.
– Вот почему ты не назначил дату релиза. Ты не уверен, что выпустишь его вообще.
Он поворачивается, чтобы смотреть в окно, и его челюсть напрягается.
– Я думал о том, чтобы сделать это анонимно, но, блядь, нет, если уж браться, то идти до конца. Я не хочу пропустить опыт выступлений, иначе какой смысл. Это объединяющий опыт, который я видел и чувствовал, в этом так много любви. Это сюрреалистично, и вот тогда я буду с ними. Вот тогда они получат всего меня. – Он поворачивается ко мне. – Я не откажусь от этого ни по какой причине.
– Истон, ты не можешь позволить...
– Разве нет? – перебивает он, и в его тоне слышится ужас. – Я прошёл через страшные моменты с моими родителями, видел, как люди, которых я люблю, рушатся под давлением, слишком рано хоронил друзей семьи и год за годом наблюдал, как близкие мне люди разрывают свои личные отношения из–за неуверенности.
Я пытаюсь понять, о ком он говорит, когда он поворачивается ко мне, его лицо полно тревоги.
– Слава – мой самый большой страх, Натали.
Не в силах сдержаться, я протягиваю руку и сжимаю его ладонь, пока он переводит взгляд на лобовое стекло. Спустя несколько минут молчания он поворачивается ко мне.