Я начинаю говорить одновременно с тем, как Истон ловко присваивает комплимент.
– Он не...
– Да? Спасибо. У нас сегодня годовщина.
А ты ещё считала себя мастером обмана.
– О? – говорит она, и её улыбка становится шире. – Я могу попросить шефа приготовить что–нибудь...
– Я так наелась, – перебиваю я, бросая Истону предупреждающий взгляд, – но спасибо, в этом нет необходимости.
– Сейчас вернусь, – говорит она, забирая карту Истона.
– Спасибо за обед, дорогой, – я саркастически выпаливаю, когда официантка оглядывается, кажется, очарованная нами обоими.
В следующее мгновение Истон поднимается со стула, его пальцы обвиваются вокруг моей шеи, и он притягивает меня к себе.
– Всегда пожалуйста. Иди сюда, детка.
– Истон, – шиплю я, как раз перед тем как он прижимает свои пухлые губы к моим. Он удерживает поцелуй на секунду дольше, чем допустимо для розыгрыша, прежде чем провести языком по моей нижней губе. Я вздрагиваю, прижавшись к его губам, а затем он резко отпускает меня.
– Не хочу разрушать её иллюзию, – томно шепчет он, возвращаясь на своё место, пока тяжёлый, мощный импульс начинает пульсировать между моих бёдер.
– Ты не можешь так делать, – упрекаю я его довольно неубедительно.
– Это слово, которое я отказываюсь признавать.
– Номойротпахнеткрабоммасломипивом, – бессвязно бормочу я.
– И чертовски идеальным ртом, – в ответ шепчет он, и это признание, которое срывается с его губ слишком легко, пока его взгляд задерживается на упомянутом рте. Забрав свой бокал, он небрежно допивает остатки пива, словно не сейчас только что напал на меня.
– «Smooth», – шепчет он, когда наша официантка приближается к столу. – Роб Томас и Сантана.
Истон разрывает наш взгляд и благодарит её, его длинные ресницы опускаются на щёки, пока он оставляет ей чаевые и ставит подпись. Вид этого заставляет мой желудок сжиматься по совершенно другой причине.
Он поцеловал меня.
Он лизнул меня.
Я хочу повторения или, по крайней мере, ещё одной попытки.
– Готова? – спрашивает он, вставая и убирая кошелёк в джинсы. Чувствуя себя соблазнённой по множеству быстро накапливающихся причин, я просто киваю.
Вместо того чтобы отвезти меня в отель переодеться, мы с Истоном оказываемся у входа в Музей поп–культуры. Я смотрю на конструкцию соединённых зданий, которые выглядят как атомные электростанции, укрытые разноцветными одеялами с призрачными краями.
– Ты явно намерен сделать из меня туристку, – фыркаю я.
– Ну, технически ты ею и являешься, а это – эпицентр многого, что тебя интересует, – он пожимает плечами, забирая мою руку в свою тёплую ладонь. – Пошли.
Спустя несколько минут мы проходим мимо экрана размером с кинотеатр, на котором крутится абстрактная лента, пока он ведёт меня по отполированным до блеска полам. Когда мы минуем скульптуру перевёрнутого торнадо в несколько человеческих ростов, собранную из музыкальных инструментов, я отпускаю его руку и поднимаю телефон, чтобы сделать снимок. Истон оборачивается и замечает это, в его глазах искрится насмешка.
– Что? – пожимаю я плечами. – Можно уже окунуться с головой и завершить всё футболкой из сувенирного магазина.
Усмехнувшись, он кивает подбородком в безмолвном приказе. Вскоре мы заходим в секцию с закрытыми комнатами и стеклянными витринами, полными потрёпанных инструментов и другого параферналия, многие из которых посвящены одному конкретному музыканту или группе. Спустя несколько минут мы стоим плечом к плечу, глядя на зелёный свитер Курта Кобейна.
– 5 апреля 1994 года, – говорю я. – Один из немногих заголовков из мира развлечений, что я легко вспоминаю, потому что это было национальной новостью неделями.
– Один из новаторов того, что известно как гранж – ярлык, который некоторые группы, попавшие в этот жанр, принимали с негодованием. Хотя на самом деле всё началось с Mother Love Bone. Когда их вокалист, Эндрю Вуд, умер от передозировки, оставшиеся участники нашли Эдди Веддера, и родилась Pearl Jam. Два месяца спустя после выхода Ten от Pearl Jam, Nirvana выпустили Nevermind. Что кажется предначертанным, так это то, что соседом Эндрю в момент его смерти был Крис Корнелл, вокалист Soundgarden, чья судьба в итоге оказалась такой же, как у Курта, – добавляет Истон приглушённым тоном, изучая свитер фронтмена Nirvana. – Именно они по–настоящему ответственны за то, чтобы Сиэтл появился на карте. – Взгляд Истона задумчиво скользит по экспонату. – Мик Джаггер из The Rolling Stones называл музыку Nirvana мрачной, но, по иронии, Кобейн и остальные участники группы находились под сильным влиянием The Beatles. Если послушать Nevermind, можно легко уловить некоторые бодрые, запоминающиеся ритмические сходства с ранними работами The Beatles.
Мы вместе смотрим на свитер покойного певца, зная, что трагический конец жизни Курта был самоубийством. Обстоятельства его смерти до сих пор вызывают споры у многих, даже спустя сорок один год.
Истон снова нарушает тишину.
– Курт – один из многих в печально известном Клубе 27.
– Клубе 27?
– Возраст, в котором умерли несколько выдающихся творцов, многие из них музыканты, по той или иной дерьмовой причине. Часто эти причины связаны с наркотиками.
– Кажется, я где–то читала об этом. Кто ещё входит в этот клуб?
– Чёрт, слишком много. Джими Хендрикс, Дженис Джоплин, Джим Моррисон, Брайан Джонс, Эми Уайнхаус. – Он кивает подбородком. – Некоторые из них представлены в нескольких залах здесь.
Я фыркаю.
– Для кого–то, кто так стремится хранить свои собственные детали при себе, ты, кажется, знаешь много деталей о других.
– Я изучаю музыкальную эволюцию, в основном слушая их музыку. Я не обращаю внимания на бесполезные детали, которыми, кажется, одержимы так многие.
– Да, ну, как писатель, интересующийся человеческими историями, – я снова смотрю на свитер, – мне бы хотелось знать, что творилось у него в голове.
– Боль, – легко предполагает он. – Курт и Эдди были известны своей ненавистью к славе и медиа, так что, по крайней мере, у нас есть это общее. – Он бросает мне снисходительную ухмылку во всю ширину лица, а я поднимаю свободную руку, показывая ему средний палец. Он в шутку сжимает мою другую руку и ведёт в следующую комнату. И когда мы достигаем входа, я понимаю, зачем он привёл меня сюда.
– Это... вау, – я сияю улыбкой, когда мы входим в круглый зал, полный стеклянных витрин, посвящённых исключительно The Dead Sergeants.
Слегка ошеломлённая, я поворачиваюсь к Истону.
– Каково это – знать, что твой отец помог сохранить за Сиэтлом славу города талантов?
– Папа из твоего района. Вся группа родом из Остина.
– Верно, но теперь они неразрывно связаны с Сиэтлом, и ты не ответил на мой вопрос.
– Все те чувства, которые я, предположительно, должен испытывать, полагаю, – легко отвечает он. – В основном гордость и... вдохновение.
Я подхожу к первому экспонату, читая о различных меморабилиях, представленных на витрине, – все пожертвованы участниками группы. Первая секция посвящена Бену Фёрсту, вокалисту The Dead Sergeants. В глубине витрины – фото Бена в натуральную величину на сцене. Фотография говорит сама за себя: Бен поёт, явно в своей стихии, рука сжимает микрофон. На нём нет ничего, кроме фартука Home Depot, зауженные джинсы заправлены в чёрные ботинки по икру, его подтянутое, мускулистое телосложение притягивает взгляд. Очевидно, почему выбрали именно это фото – оно идеально передаёт его сценическое присутствие: непокорные вьющиеся светлые волосы, умоляющие глаза, незащищённое выражение лица.
Я читаю пояснение к экспонату на уровне глаз, где сказано, что Бен носил этот фартук во время их первого тура как часть шутки и дань уважения тому, с чего он начинал. Я ухмыляюсь.