– Подобное дерьмо не в моей натуре, – резко говорит он. – Я не способен манипулировать ситуацией таким образом.
– То есть, не так, как это сделала я? Ты вообще понимаешь, что снова меня оскорбил?
– Это твое чувство вины искажает слова, придавая им не тот смысл, который я вкладывал. – Он хватает меня за плечи. – Посмотри на меня.
Я поднимаю на него взгляд, и Истон смотрит на меня с искренностью, в его глазах – отсвет той паники, что я чувствовала прошлой ночью.
– Бенджи – настоящий, и он понимает такое дерьмо. Людей вроде нас – тех, кто живет чуть ближе к поверхности эмоций, чем большинство.
– Это не про меня.
– Нет? Может, раньше и нет, но сейчас, кажется, это так.
Я выдыхаю, а он в ответ сжимает мои плечи.
– Он для меня брат во всем, кроме крови. Я доверяю ему свою жизнь, так же, как доверяю тебе, хоть и слепо, замечу. И я прошу у тебя того же.
Он резко выдыхает, а я провожу взглядом по мурашкам, выступившим на его обнаженной коже. Хватаюсь за рукав его куртки, собираясь вернуть ее, но он останавливает меня, и его голос становится резким:
– Не надо.
– Но ты замерзнешь.
– Плевать я хотел на куртку, – отрезает он. Я поднимаю на него взгляд и вижу то же мягкое выражение, мельком показанное им за время нашего общения. – Это меня ты выбрала, – тихо и хрипло произносит он. – Нравится тебе это или нет, но почему–то именно ко мне ты пришла, чтобы во всем разобраться. Бенджи немного старше меня, ненамного, но, возможно, он понимает то, что не вижу я. Поэтому я ему рассказал. Прости, что не предупредил тебя.
– Ладно. Я постараюсь понять. Но не мог бы ты сказать, почему ты сегодня такой угрюмый?
– Нам действительно нужно сейчас все выяснять, пока я стою полураздетый на гребаной улице?
– Нет... прости, – я кривлю губы. – Просто кажется, будто ты сегодня хочешь меня обидеть.
– Тогда ты неверно понимаешь ситуацию. Пошли, – в его изумрудных глазах мольба.
Когда я остаюсь на месте, вся напряженная от нерешительности, он ладонью мягко касается моей щеки, наклоняясь так, чтобы мы оказались на одном уровне.
– На этот раз я тот придурок, что застал тебя врасплох. Я признаю это.
– Дело не только в этом, Истон, – я почти закрываю глаза от ощущения его большого пальца, легчайше скользящего по моей щеке. – Может, мне просто стоит уйти. В смысле, я все равно завтра уезжаю.
– Ты не хочешь уезжать, – уверенно парирует он, сжимая мою руку и покачивая ее. – И я не хочу, чтобы ты уезжала.
Его признание ненадолго ошеломляет меня, а он смотрит на меня так же, как вчера вечером, когда мы едва не вспыхнули у отеля. С сознанием, затуманенным и почти покоренным, я не спорю, когда он резко разворачивается и ведет меня обратно в салон. Мы смотрим друг на друга, когда он открывает дверь, и легкая улыбка на его губах заставляет меня сделать шаг внутрь.
– Круто, – Бенджи, кажется, ни капли не смущен моей вспышкой. Истон отпускает мою руку и снова укладывается на стол, его внимательный взгляд прикован ко мне, пока я опускаюсь в кресло.
– Похоже, тебе не помешало бы выпить, – Бенджи готовит машинку. – Налей себе пива. В холодильнике еще есть вино.
– Ты прав. Вам по одному?
Бенджи качает головой.
– Он не может пить, пока делает тату, а я – пока работаю. Бар скорее для тех, кто ждет. Мы возьмем воды.
– Поняла, – решаю, что это не самая плохая идея. Подставляю бокал под кран и наливаю себе копченый портер, краем уха улавливая отрывки их горячего спора и ухмыляясь услышанному от Истона «тупому мудаку» одновременно со сменой музыки. С пивом в руке я достаю из холодильника две бутылки воды и, возвращаясь, разношу их. Бенджи благодарит, когда я ставлю его бутылку на стойку рядом с местом, где он работает, а Истону протягиваю его. Его взгляд вопрошает: «Мы в порядке?», и я спокойно киваю. Его плечи заметно расслабляются, и от этого вида мне становится еще теплее. Мы задерживаем взгляды, пока я снова сажусь на место и отпиваю пива. Машинка жужжит короткими очередями, и Бенджи, добиравший краску, заговаривает:
– Причина, по которой я признался, что отношения моих родителей – цирк, – Бенджи говорит, не поднимая глаз и сосредоточенно работая, – в том, что если их история не дает тебе покоя, я тебя понимаю. – Он останавливает машинку, фыркает, качает головой и снова прикладывает иглы к коже Истона. – Их отношения – это сага длиной в тридцать лет.
– Как это?
Он смотрит на меня оценивающе.
– Все, что ты скажешь, останется между нами. Даю слово.
Он взвешивает мое обещание, и я снова говорю:
– Мне предстоит унаследовать газету, и я не стану ставить на кон ее или свою репутацию ради любой истории, какой бы востребованной она ни была.
Бенджи кивает.
– Это все равно не секрет. Они то сходились, то расходились всю мою жизнь. До сих пор живут отдельно, но безумно, и я имею в виду, блять, бе–зу–у–умно влюблены, что для них, на самом деле, никогда не было хорошей вещью.
– Если они так любят друг друга... почему они не вместе? Из–за ее измен?
– Ага. После того как мама намеренно разрушила их отношения из–за своей неуверенности, папа так и не смог простить ее. Но они оба так и не отпустили друг друга по–настоящему.
– И они с тех пор не были вместе?
– Ага, сходились. Но ненадолго и никогда эксклюзивно. Полагаю, это такой ебанутый способ папы наказывать ее все эти годы. А мама слишком упряма, чтобы признать ему, что это наказание сработало слишком уж хорошо. Папа даже дошел до помолвки, хотя все еще был явно влюблен в нее. Это также причина, по которой никто из них так и не женился. Хотел бы я сказать, что вышел из их драмы невредимым, но это не так. На самом деле, для тех, кто знает меня хорошо, не секрет, что я скорее готов отстрелить себе хуй, чем серьезно с кем–то сходиться. Это я и пытался донести..
– Чертовски ужасно, – говорит Истон, заглушая жужжание машинки и музыку.
– Чертова ужасно, – соглашается Бенджи, бросая мне виноватый взгляд. – Так что, при всем уважении к тете Стелле и примерам ваших отношений, – он смотрит то на Истона, то на меня, – у меня есть другие идеи о том, как жить без груза обязательств. И могу гарантировать, что буду шафером с машиной для побега.
Я отпиваю пива и киваю.
– Так расскажи мне, что на самом деле привело тебя сюда, Натали Батлер, – требует Бенджи.
Звук моей фамилии заставляет меня отпить еще больше, в надежде, что это придаст мне смелости говорить так же откровенно. Мне совсем не так легко с Бенджи, как с Истоном, и это с каждой секундой становится все очевиднее.
– Она любит задавать вопросы, а не отвечать на них, – вступает Истон. Перевод – ей тяжело.
Он попал в точку. Я не из тех девушек, что любят делиться своими чувствами. По крайней мере, не была, пока Истон не поставил под сомнение то, что я считала правдой о себе.
Когда мне было больно в прошлом, я обычно использовала это как топливо, чтобы стать лучше. Включала боль в новые тренировки или использовала ее, чтобы pushing себя усерднее в учебе или работе. Использование своей боли для самосовершенствования всегда было моим способом стать сильнее. Только когда я действительно на дне, я доверяю свою боль Холли или маме. Когда я это делаю, они понимают, что я в нокауте – по крайней мере, временно.
Насколько я поняла, эти двое, кажется, совершенно спокойно делятся вещами, которые кажутся очень личными. Истон сумел вытащить из меня правду, как никто другой, с легкостью снимая с меня слой за слоем всего за несколько дней.
– Полагаю, мне сначала понадобится еще одно пиво, – признаюсь я. – У меня нет той разухабистой честности, которая, как вам кажется, у меня водится.
Истон и Бенджи смотрят на меня с поднятыми бровями.
– Или, может, оно уже действует, черт, – я ухмыляюсь, поднимая пинту. – Что там в темном пиве?
Бенджи усмехается.
– Это мужская версия красного вина. Женщины не часто говорят о разнице между действием шардоне и мерло, но она есть. Два бокала красного – и кровь играет не по–детски, тяжелый день переносится легче.