– В таком случае, – я допиваю пиво, и они оба смеются. Я пытаюсь разглядеть улыбку Истона, но из–за его позы не вижу. Встаю, чтобы налить еще. – Ты точно не против, Бенджи?
– Ни капли. Оно для того и стоит.
Бенджи повышает голос, пока я наливаю:
– Полагаю, ты поняла, кто я, еще до того, как вышла из туалета?
– Ага, – говорю я, возвращаясь к креслу и стараясь изо всех сил не смотреть на выпуклость бицепса Истона, пока он подпирает голову рукой.
– Честно, я удивлена, что здесь не толпятся группи, но, наверное, это частично результат того, что ваши родители ограждали вас от внимания?
Бенджи кивает.
– Всю жизнь. Когда «Сержанты» перестали выпускать альбомы и гастролировать, папарацци постепенно потеряли к нам интерес, и я смог спокойно открыть салон. Для большинства посетителей я просто тот чертовски сексуальный блондин, который делает отличные тату.
Истон закатывает глаза, а я ухмыляюсь.
– Что ж, надо отдать должное твоим родителям – они справились. Я сложила пазл только потому, что перед приездом вбила в себя кучу информации и посмотрела фильм.
Горький оттенок в моем тоне звучит явственно, и они оба смотрят на меня.
– Фильм был скорее об эволюции группы и карьере Стеллы, – просто объясняет Бенджи.
– Ага, – коротко соглашаюсь я, и Истон это не пропускает, снова включая свое проницательное чутье.
– Голливуд, – Бенджи добирает краски. – Только они могли сделать историю моих родителей романтичной, когда она такой не была.
– Но все их начало и отношения случились до твоего рождения, верно?
– Верно, – соглашается он, но, кажется, не до конца убежден. – А значит, отношения тёти и твоего отца тоже были до фильма, да?
Я качаю головой. На его лице мелькает понимание.
– А, вот почему тебе интересно.
– Все немного сложнее, – признаюсь я. – Так ты никогда не слышал о моем отце или его роли в жизни Стеллы?
Он щурится, будто в раздумьях, и качает головой.
– Извини, не могу сказать, что слышал.
– Ничего. – Я отмахиваюсь от извинений. – Я так и думала. Просто это выбило меня из колеи на несколько дней, вот и все.
Выражение лица Истона кричит «чушь собачья», а я сурово смотрю на него.
– Полагаю, во мне говорит журналист. Я не из тех девушек, которым достаточно обрывочных сведений.
– Но ты не спросишь у своего отца?
– Нет, я не хочу поднимать в его прошлом ничего, что может причинить ему боль.
– Но от этого страдаешь ты, – без обиняков парирует Бенджи.
– В этом виновата только я, за то, что совала нос не в свое дело. Но больше меня беспокоит сама загадка того, что произошло. Как будто смотришь фильм до половины. Даже если знаешь конец, все равно хочешь увидеть, как они к нему пришли. Во многом виню свою журналистскую сущность.
– Я понимаю. Правда. – Бенджи выключает машинку и разминает шею. – Ладно, ты молодец, но давай сделаем небольшой перерыв, чувак.
Истон качает головой.
– Я в порядке.
Бенджи снимает перчатки и выкидывает их.
– Что ж, мне нужно поссать и покурить, так что не скучайте.
Истон приподнимается, чтобы сесть, а Бенджи смотрит то на него, то на меня.
– Вы голодные?
– Мы, наверное, перекусим после этого, – заявляет Истон, хотя для меня это новость. Я смотрю, как Бенджи направляется к задней двери салона, на ходу доставая сигареты. Дверь закрывается, а я уставилась в пенную шапку своего пива, чувствуя на себе пристальный взгляд Истона и зная, что сейчас последует.
– Преуменьшение своего желание получить ответы не поможет тебе их найти.
– Он все равно ничего не знает. Я сказала, что оставлю это, и оставлю, как только шасси моего самолета поднимется завтра. Меня здесь никогда не было, – говорю я. – Я должна отпустить это ради собственного рассудка.
– Как скажешь, – бурчит Истон, явно не веря.
– Твоя мать когда–нибудь упоминала моего отца?
– Я думал об этом прошлой ночью. Из историй, что я слушал в детстве, нет. Но я и не ожидал, что она будет говорить о нем, если они были так серьезны, как ты говоришь...
– Они были помолвлены, Истон, – уточняю я для нас обоих, вбивая это себе в голову и пытаясь не смотреть на живого, дышащего искусителя в паре шагов от меня. – Серьезнее некуда.
Истон кивает, ерзая на столе и сложив руки между коленями.
– Так что, да, не думаю, что мама часто его упоминала. Если и упоминала, то, наверное, в контексте своего старого редактора.
Я киваю.
– Ты мог бы позвать Бенджи на ужин, – пытаюсь сменить тему.
– Я не хотел, – легко признается он, и я поднимаю на него взгляд.
– Что тебя разозлило в фильме?
– Ты правда ничего не упускаешь, да? – я делаю глоток пива.
– Ты не слишком искусна в сокрытии того, что тебя бесит. Так что в фильме тебя задело?
– Судя по их письмам, он помог сформировать из нее ту писательницу, которой она стала, – я качаю головой. – Она даже не упомянула его в фильме. Или, может, я ошибаюсь. Может, это было намеренно, потому что она не хотела причинять ему боль. Интересно, она связалась с ним или просто решила полностью его исключить. – Я решаюсь взглянуть на него. – Тебя это хоть сколько–нибудь интересует?
– Я уверен в том, что есть у моих родителей, и знаю, что у них все хорошо, прочно. Но да, мне становится любопытнее, потому что это задело тебя достаточно сильно, чтобы ты приехала сюда.
– Я не хочу проецировать на тебя то, что чувствую.
– Это напрасное беспокойство. Я не позволяю чужим восприятиям менять мое мнение о чем–либо, если только я сам с ним не согласен.
– Для тебя все так просто, да?
Молчание. Это мой знак, чтобы посмотреть на него. Но прямо сейчас я не могу, потому что пиво не только развязывает мне язык, но и обостряет мое восприятие его влияния на меня.
– Посмотри на меня, Натали.
Боже, как он произносит мое имя хриплым голосом. Не может же оно звучать так хорошо, но это так.
– Натали, – повторяет он, – посмотри на меня.
Я не смотрю.
– Дело не только в том, что он помог ей сформироваться как писательнице... они казались такими прочными, и я думаю...
– Что?
– Я думаю, Рид... я думаю, твой отец...
– Разлучил их?
– Может, он был как–то к этому причастен. Если честно, из писем ясно, что твоя мама сделала выбор, потому что они с моим отцом расстались за несколько месяцев до того, как она переехала в Сиэтл и встретила твоего отца в том доме. Я просто не понимаю, что изначально привело к их разрыву. После того как я прочитала их собственные слова о том, как сильно они любили друг друга, трудно было представить, что что–либо или кто–либо мог разлучить их.
Задняя дверь салона с грохотом захлопывается как раз перед тем, как Бенджи закрывает за собой дверь в туалет.
– Продолжай, – подталкивает Истон.
– Последнее письмо между ними было с извинениями от твоей мамы по поводу заголовков о помолвке твоих родителей, – передаю я, глядя на него. – Читая это, я словно сама переживала это разбитое сердце... после их расставания было невыносимо больно. Это было так странно. Как будто сердце моего отца разбивалось, и мое тоже. Как два человека, которые, как мне казалось, так сильно любили друг друга, могут просто разойтись?
– Натали. Единственный способ узнать – спросить его.
– Я не могу. Поверь, сначала я хотела, но не могу избавиться от чувства, что он скрывал это, потому что ему слишком больно об этом говорить, и он похоронил эти воспоминания, чтобы не возвращаться к ним.
– Но брак твоих родителей...
– Бывали сложные периоды, но... в целом хороший, – я сжимаю бокал с пивом и вздыхаю, – это абсурд. – Я допиваю остаток, а Истон следит за бокалом в моей руке, понимая, что я намеренно пытаюсь притупить чувства. – Это глупая, нездоровая зацикленность на прошлом, которое мне даже не принадлежит. Мне нужно встряхнуться и отпустить это...
– Но если ты не сделаешь этого...
– Я обязана. Все мое будущее – каждая мечта, которую я для себя представляла, основана на моих отношениях с отцом, и это мой собственный выбор. Он не воспитывал меня, чтобы я шла по его стопам. Моя любовь к сторителлингу пришла естественно, и именно восхищение им изначально направило меня на этот путь. Сейчас, когда мне осталось год или два до наследия его дела, потерять его доверие было бы губительно – не только для будущего, которое меня ждет, но, что важнее, для наших отношений. Я хочу получить эту газету, Истон, и я хочу, чтобы мой отец доверил ее мне. Это моя карьерная мечта.