Черт.
Я никогда в своей долбаной жизни не чувствовал себя настолько открытым, настолько беззащитным с другим человеком. Через несколько часов она уедет без малейшего намерения оглядываться назад, а я никогда не чувствовал такого разочарования.
Добавлять к ее смятению свое собственное – не поможет ей, но то, что я сейчас чувствую, глядя на нее, – это отнюдь не смятение. Все, что она во мне пробуждает, чувствует себя в заточении. Если я не могу воплотить ничего из этого в действии, я хотя бы хочу передать ей то, что она заставляет меня чувствовать, – и делаю это с помощью чужих слов, что сохраняет относительную безопасность для нас обоих. Так длится до тех пор, пока она не делает безопасность невозможной, прошептав мое имя и вдребезги разбив мое терпение, в то время как я изо всех сил заставляю время замедлиться – попросту остановиться, к черту всё.
Не в силах сдерживаться и не прикасаться к ней ни секунды дольше, я окидываю взглядом пространство вокруг, убеждаясь, что мы одни, и провожу костяшками пальцев по ее щеке, полный признательности. В следующее мгновение я издаю стон, вырывающийся прямо в ее приоткрытые губы, пока она впивается пальцами в мою шею, в мои волосы, притягивая меня ближе.
Потому что мы целуемся.
Мое тело напрягается от осознания этого, я беру ее лицо в ладони и беру инициативу в свои руки. Но я теряю контроль так же стремительно, как и обрел его, когда она прижимается ко мне – кажется, изголодавшись, – и мы яростно исследуем рот друг друга. Грудь разрывается от ощущения ее сочного, алчущего рта, я захватываю ее подбородок и вкладываю язык в ее рот, вторгаясь, поглощая, забирая каждое мгновение, что нам дозволено, пока она отвечает мне без тени сдержанности.
Жажда мгновенна, голод неукротим.
Наклонив ее голову, я утоляю голод. Она открывается еще шире, наши рты естественно сливаются воедино. Трещина в моей груди превращается в зияющую рану, пока я падаю в пучину того, что чувствую, изливая себя в нее, и это разжигает во мне безумную потребность обладать ею.
В нескольких секундах от того, чтобы сорваться, но остро осознавая, что мы не одни, я приоткрываю глаза и замечаю на периферии зрения пожилую пару. Ее стон сливается с моим, и я позволяю себе еще одно мгновение, пока ее руки сжимают мои волосы, а она засасывает мой язык. Мой член судорожно дергается в ответ, заставляя меня прервать поцелуй. Прижавшись лбом к ее лбу, я медленно открываю глаза, а она шепчет мое имя с голодом, смотря на меня в смятении – почему я остановился. Я указываю подбородком на пару, она убирает руки, ее взгляд меркнет, и она отходит ближе к стеклу, скрестив руки на груди.
В ярости от осознания, что я получил лишь вкус того, по чему буду тосковать в обозримом будущем, я разворачиваюсь и направляюсь к небольшому бару, появляющемуся на вращающемся этаже, и заказываю нам два пива. Невыносимо возбужденный и злой от мысли, что этот вкус был первым и последним, я оглядываюсь и вижу Натали, безучастно смотрящую на огни города.
С пивом в руках я подхожу и замечаю, что ее взгляд прикован к моему отражению; она внимательно следит за мной. Не прерывая зрительного контакта, я возвращаюсь и встаю рядом, протягивая пиво ее отражению. Она берет его и тихо благодарит мужчину в стекле.
– Вот здесь, – говорит она, кивая на наши четкие силуэты. – Здесь мы можем... – Она не заканчивает. Ей и не нужно. Я смотрю на ее отражение в стекле, мы оба поднимаем пиво, чтобы отпить, оставаясь в единственном месте, где нам позволено быть чем–то большим, чем порождение нашего воображения. По крайней мере, в ее сознании.
Я был опутан ее тайной с той самой секунды, как она устроила сцену на парковке бара в первый же день. Что–то в этой женщине сводит меня с ума, и я наслаждался каждой минутой этого безумия. Я не могу точно сказать, когда это случилось, но сейчас для меня важно лишь одно – насколько сильна эта тяга; хоть и незнакомая, она ощущается чертовски восхитительно.
Если бы я мог разлить ее по бутылкам или набрать в шприц, я бы вводил ее себе регулярно, даже зная об опасности, что она представляет, и, несмотря на ее предупреждение: она смертельна.
Я хочу больше.
Я хочу ее.
Даже если я отдаю себе отчет в том, насколько ебнутой может стать ситуация, и понимаю, что дальше завтра этому не суждено развиться, я не могу заставить себя перестать представлять нечто большее с ней по эту сторону стекла. В этой реальности. Чувствуя себя укушенным и сражаясь с ядом ее поцелуя, я лишь становлюсь все более взвинченным, пока угроза неумолимого времени разъедает меня изнутри.
Целовать ее было блаженством, но трахнуть ее до того, как она сбежит от своей самой большой ошибки, как она сама это назвала, стало бы адом, на который я не хочу подписываться.
Мне даже не нужно знать, каково это – быть с ней настолько близко, чтобы понять: это затянет меня еще глубже и, возможно, изменит сильнее, чем уже начинает делать ее внезапное появление в моей жизни. Теперь дело не только в том, чего не хватает ей. Она начинает заставлять меня верить, что и мне не хватает чего–то жизненно важного.
Зная, что на том поцелуе мы поставили точку, я достаю телефон, выключаю рок, грохочущий в ее наушниках, и поворачиваю ее лицом к себе, заставляя встретиться с реальностью по эту сторону стекла, вернуться во вселенную, в которой мы существуем.
Прямо перед тем, как сойти с вращающейся платформы, я достаю телефон, открываю камеру и фокусируюсь на наших ботинках, которые идеально вписались в противоположные края кадра, с дюймом тротуара далеко внизу между нашими ступнями, и нажимаю на спуск. Довольный снимком, я слегка корректирую экспозицию и отправляю его ей сообщением.
Когда ее телефон завибрирует в кармане, она достает его и открывает изображение, и печальная улыбка трогает ее распухшие губы. Я нежно откидываю ее волосы назад, забираю оба наушника, убираю их в футляр и кладу в карман ее куртки. Ее глаза тускнеют, пока я допиваю свое пиво в надежде, что оно уймет часть огня, бегущего по моим венам.
– Я так рада, что встретила тебя, Истон, – тихо говорит она.
Я не могу сейчас сказать то же самое, поэтому просто провожаю ее с платформы.
– Пойдем, я отвезу тебя домой.
По пути вниз я не держу ее за руку и стараюсь даже не прикасаться к ней, пока мы безмолвно идем к моей машине.
Когда я завожу двигатель, она тихо произносит мое имя, но я делаю вид, что не слышу. Я знаю, что любые ее слова будут попыткой успокоить меня, и это – чушь собачья, ведь она сражается в той же войне. Разница лишь в том, что она в этой войне побеждает.
– Я понимаю, – хрипло бросаю я, сам не уверенный, понимаю ли. Моя ярость закипает из–за этого долбанного положения. В жизни у меня не было такой мощной эрекции из–за женщины, и меня лишили даже шанса исследовать все грани этого влечения. Смирившись, я молчу всю дорогу до ее отеля.
Подъехав по кругу к подъезду, я бросаю на нее последний взгляд. Позволяю глазам задержаться ровно настолько, чтобы увидеть сожаление на ее лице, а затем отвожу взгляд и сосредотачиваюсь на пламени, пылающем в большом камине по другую сторону окна.
– Во сколько вылет?
– Завтра в четыре дня.
– Напишешь, что добралась домой благополучно?
– Нет, – извиняюще отвечает она. – Прости, но не могу.
Я знаю, что она смотрит в свое окно, даже не глядя на нее.
– Я не жалею, что приехала, – тихо говорит она, – но что–то подсказывает мне, что я буду жалеть.
Она поворачивается ко мне, а я продолжаю смотреть прямо, до белизны в костяшках сжимая руль.
– Не смей благодарить меня, – предупреждаю я, резко тряся головой. – Не смей.
Она не благодарит, понимая, что это было бы оскорбительно. Мы стали слишком близки для любой фальши или формальных прощаний. Мы стали слишком близки слишком быстро, и теперь не можем чувствовать ничего, кроме чертовой тоски. Это все, что я сейчас ощущаю.