Слова сейчас бесполезны, поэтому я не трачу их. Прикоснуться к ней – тоже не вариант, так что я остаюсь в своей клетке.
Я понимаю, что это такое и чем не является, и список «чем не является» очень короток. Если я скажу еще одно слово, то не смогу дать ей ничего, кроме своей правды, что лишь усугубит и без отвратительную ситуацию. К счастью, она освобождает меня от этой ноши.
– Ты заслуживаешь всех удивительных вещей, которые ждут тебя впереди, Истон Краун. И когда они произойдут, я смогу откинуться на спинку кресла и сказать: «Я знала его тогда». Ее колебание ощутимо, когда она открывает дверь. – Береги себя. Я... я... пока.
Жжение в груди усиливается, когда она захлопывает дверь. Я тут же жму на газ, отказывая себе в шансе остановить ее.
Неважно, как мы расстались и какие слова были сказаны, это жжет как сука. Чего я не ожидал, так это полноценного, непрекращающегося удара под дых, который не отпускал всю дорогу домой.
Глава
20.
Истон
«No One is to Blame» – Howard Jones
Я еду много миль, избегая дома, пока последние три дня прокручиваются в голове по кругу. Музыка гремит, мелодии проникают в меня и вырываются обратно, ни одна из них не приносит утешения, пока я переключаю трек за треком, не в силах найти песню, которая бы вместила в себя всю эту гремучую смесь дерьма, что я мысленно перебираю.
Еще одно «впервые», которое меня бесит.
Я пытаюсь убедить себя, что она просто какая–то женщина, которая потеряла ориентиры и нуждалась в выходных, чтобы прийти в себя, но воспоминание о том, каковой была ее улыбка, разбивает этот довод. Я уже запомнил ее выражения, размер ее ладоней, переливы голоса, а теперь и ощущение ее губ.
Каждое рациональное объяснение, которое я себе предлагаю, почему она так на меня повлияла, тут же разбивается, как только всплывает очередное воспоминание. Особенно то, где она простонала мое имя.
Понимая, что битву я уже проиграл, я подъезжаю к дому своего детства, тону в поражении и сижу в машине, желая оказаться где угодно, только не здесь. Пребывая в искушении стать тем ночным стуком в дверь ее номера, той ошибкой, что трахает ее до тех пор, пока солнце не озарит горизонт, я снова сжимаю руль.
Когда входная дверь открывается – несомненно, из–за повторяющегося оглушительного рева мотора старого классического авто моего отца – он появляется в поле моего зрения, и я проклинаю свою долбанную судьбу и эту ночь в равной степени.
Я хочу злиться и быть один, а не чтобы мною занимались родители, и до тех пор, пока я позволяю этой динамике сохраняться, ничего не изменится. Отец стоит у грузовика, который я забрал у него на свой прошлый день рождения. Я вздыхаю и выхожу.
– Что–то случилось? – спрашивает он.
– Нет.
– Ты пил?
Мой отец непримирим в вопросе выпивки за рулем из–за аварии, в которую он попал десятилетия назад на моем нынешнем грузовике. Он ненавидит, что я вожу этот древний реликт, но я использовал его с Натали больше, чем за последний год, выбирая его вместо того, чтобы пользоваться услугами Джоэла, чтобы у нас было время побыть наедине.
– Я выпил одно пиво у «Иглы», – с вздохом отвечаю я. – Одно. Я могу теперь почистить зубы и лечь спать, папочка?
– Черт, – он виновато ухмыляется. – Понял намек. Прости.
– Ага, ну, не пойми превратно, но я съебу отсюда, как только найду жилье. Это уже давно пора сделать, пап. Вы не сможете вечно меня оберегать.
Он тяжело вздыхает и кивает.
– Твоя мать сойдет с ума, но я понимаю.
– Спасибо. Я дам ей знать, только когда буду на полпути к сборам. Договорились?
– Ага.
Мы направляемся к входной двери, и он размышляет над моим настроением.
– Это из–за релиза?
– Нет.
– И ты правда оставишь меня в неведении?
– На этот раз – да.
– Ладно, – говорит он, когда мы поднимаемся по ступенькам к двери. Кладет руку на ручку и поворачивается ко мне. – Даже когда ты переедешь, ты же знаешь, я всегда...
– Я знаю, пап, – обрываю я его резким тоном, которого он не заслуживает.
Он смотрит на меня, считывая напряжение в моей позе. – Пошли, ты все равно скоро не уснешь. – Он резко разворачивается от двери, сбегает по лестнице, идет вокруг дома, и я следую за ним по каменной дорожке. То, что он предлагает мне, – дерьмовая замена тому, чем я бы предпочел заниматься прямо сейчас.
На данном этапе я бы согласился просто смотреть, как она наблюдает за миром вокруг нас, или как она наблюдает за мной.
Отец вводит код на клавиатуре и открывает студию, включая свет, после чего мы заходим внутрь. Каждый сантиметр его студии мечты – это последнее слово техники, многомиллионная мечта музыканта. В считанные минуты после того, как мы входим, мы с отцом выдерживаем ровный ритм на своих ударных установках под аккомпанемент гитары и баса. Это ритуал, который мы начали, когда я был достаточно взрослым, чтобы играть, и он остается спонтанной традицией, которую мы соблюдаем каждый раз, когда меня обуревает беспокойство или гнев начинает брать надо мной верх.
Фрустрирующее молчание – это состояние, которое я унаследовал от него, и поэтому он всегда знал, как именно со мной справляться, когда я впадаю в такое состояние. Выплескивая агрессию на свои барабаны, я покрываюсь потом, который стекает по спине, поскольку беспокойство продолжает бушевать во мне, как бы я ни играл.
Ничего, блять, не помогает сегодня.
Борясь с желанием снова сесть в свой грузовик, я смотрю на отца, пока в голове начинают мелькать вопросы. Неужели моя мать действительно любила другого мужчину настолько, что была готова выйти за него замуж? Знает ли отец вообще, как близок он был к тому, чтобы потерять ее? Или он – та причина, по которой все пошло иначе?
Он боролся за нее с другим мужчиной? Тем самым мужчиной, который является отцом женщины, на которой я сейчас зациклен.
Даже если у меня не возникнет проблем с тем, чтобы задать эти вопросы отцу, он не станет держать их при себе. Не что–то настолько серьезное по своей природе. Или, возможно, станет. Богу известно, что мы с отцом преднамеренно рассказывали изрядную долю невинной лжи, чтобы нервы мамы не расшатывались до опасного предела. У нас с отцом есть твердая договоренность ограждать маму от любого вреда из–за состояния, с которым она борется почти всю свою жизнь, но я не могу рисковать.
Именно отчаянное желание Натали сохранить ее открытие в тайне между нами, и только нами, заставляет меня молчать. Избивая инструмент до полного подчинения, я пытаюсь определить источник этого притяжения и избавиться от неумолимой потребности, ползущей во мне, – потребности вернуться к ней.
Самое ебанутое из этого всего?
Меня притягивает в ней абсолютно всё – даже то отрицание, в котором ей, кажется, так комфортно плавать, и которое выводит меня из себя. Возможно, там она чувствует себя в безопасности, но и со мной, за его пределами, она тоже чувствовала себя в безопасности – о чем ясно свидетельствовала ее обнаженная уязвимость. Но только со мной, и сегодня в салоне она сама это признала. Как будто она приберегла это для меня, полностью открылась, и, черт возьми, я хочу каждую часть, которую она мне предложила.
Накатывает усталость, все мое тело покрыто испариной, пока я вспоминаю последние минуты и часы. Ее бледно–рыжие пряди, танцующие на ветру в грузовике, прежде чем ее индиговые глаза встречаются с моими. Изгиб ее верхней губы, ее чертовски идеальный рот и то, как он обволакивает мое имя, особенно когда у нее перехватывает дыхание.
Я мог бы прожить еще сто лет, но никогда не забуду, как она смотрела на меня, пока я пел для нее в отеле. Это навсегда останется в моей памяти, как и наш сегодняшний поцелуй.
Я до сих пор не уверен, кто его начал, но что я знаю точно – так это то, что мне никогда раньше не приходилось задаваться этим вопросом.
Я никогда прежде так полностью не терял себя в своих чувствах.
Как бы абсурдно это ни было, всего за несколько дней я стал абсолютно и полностью охренительно очарован Натали Батлер.