– Я хотел кое–что показать тебе перед отъездом.
– Хорошо, – соглашаюсь я, и он берет мою руку, что становится бальзамом на нашу поспешную прощальную сцену прошлым вечером.
Хотя я знаю, что он отстранился ради нас обоих, я не могу отрицать, что это было болезненно так, как я не была готова. Бабочки порхают у меня в животе, когда он мягко подталкивает меня вперед, чтобы дать себе пространство, а затем берет на себя инициативу, проводя меня по короткому коридору. Одна единственная дверь закрыта слева от нас, прежде чем он останавливается у другой закрытой двери справа. Открыв ее, он впускает меня внутрь, и я оглядываюсь.
– О, – говорю я, осматриваясь. Прямо перед нами – большой микшерный пульт с двумя удобными на вид креслами перед ним.
Длинный кожаный диван, выглядящий довольно новым, занимает добрую часть стены сразу справа от меня. Рядом с ним – стеклянная дверь, ведущая в звуковую кабину, расположенную напротив пульта. Кабина настолько мала, что в ней едва хватает места для инструментов, которые в ней сейчас находятся. Хотя она и оборудована всем необходимым, все выглядит безнадежно устаревшим. Несмотря на все необходимое, комната выглядит так, словно ее перенесли прямиком из 70–х, стены вокруг отделаны деревянными панелями. Я поворачиваюсь к Истону в недоумении.
– Это твоя студия?
Он смеется над моим очевидным удивлением.
– Не впечатляет?
– Выглядит как порно–съемочная площадка из 70–х и пахнет нафталином. Серьезно, Истон, зачем здесь?
– Я здесь в основном из–за этого пульта, и, как я говорил, я заработал каждый цент на свою запись. Это единственное место, которое я мог себе позволить.
– Пойми меня правильно, она, эм, достаточно хороша...
– Врунья, – он одновременно ухмыляется и ругает меня. – Это настоящая дыра. Но это был мой дом, с перерывами, на протяжении многих лет. Я спал на этом диване чаще, чем на своей собственной кровати.
– Ты его сначала протер дезинфицирующим средством? – подкалываю я.
– Я купил его новым, дурочка, – он рычит, подталкивая мое плечо.
– Так ты владеешь этим дворцом?
Он качает головой.
– Черт возьми, должен бы, учитывая, сколько времени я здесь провел, но нет. Я арендую его на долгий срок, потому что больше он никому не нужен.
Я открываю рот, чтобы что–то сказать, и он прикрывает его ладонью, а в его глазах пляшут искорки юмора.
Я отрываю его руку.
– Я только хотела сказать, что слой краски или... шаровой таран, и это место действительно может стать... чем–то.
Он морщит нос и щиплет меня за бока, я подпрыгиваю, и наши улыбки сталкиваются. Сердце трепещет в груди, пока мы на несколько секунд погружаемся друг в друга, а его ладони лежат по обеим сторонам моей талии. Я прикусываю губу, чувствуя, как тело начинает гудеть, оглядываюсь и пытаюсь представить его запершимся в этом реликте, который он называет своей студией.
– И ты здесь один?
– В основном. Ты говоришь так, будто это что–то плохое.
– Тебе не одиноко?
– Не тогда, когда в голове звучит музыка, – он стучит пальцем по виску.
– Ты прекрасен... – его взгляд мгновенно устремляется на меня. – ...и мне тебя жаль.
Он одаривает меня широкой улыбкой, а затем ведет меня глубже в комнату.
– Пошли, она не укусит, а крыс я вывел несколько лет назад.
– Это обнадеживает.
Он усмехается, пока я занимаю одно из двух кресел за пультом. Придав своему лицу самое серьезное выражение, я расправляю плечи.
– Итак, ты собираешься научить меня управлять этим космическим кораблем или как?
– Только если он перенесет нас в другую вселенную, – хрипло произносит он, занимая место рядом со мной. Его взгляд впивается в меня, и эти слова бьют точно в цель.
– Тогда чего же ты ждешь? Поехали.
– Я предложу тебе нечто получше.
Я притворяюсь занятой, поднимая рычаг, который, как я знаю, он с легкостью вернет на место.
– Не совсем понимаю, как это возможно, мистер Краун.
Он наклоняется под пульт, достает наушники, и я смотрю на него с разинутым ртом.
– Ты позволишь мне его послушать?
– Как ты напишешь свою статью, не услышав его?
– Мы оба знаем, что я...
Взгляд в его глазах, говорящий «играй дальше», обрывает меня.
– Именно, – иронично говорю я, откидываю плечи и с преувеличенным пафосом прочищаю горло. – Я не могу творить чудеса. Не знаю, как ты иначе ожидаешь, что я смогу повлиять на людей.
– Давай исправим это, – говорит он, и в его тоне слышится нервная нотка.
– Сколько людей уже слышали это?
– Мой отец... так что выходит, ты... вторая.
Из меня вырывается слышимый вздох.
– Истон.
– Да, даже моя мать не слышала, – тихо говорит он. – Я не хотел, чтобы она чувствовала давление.
Я смотрю на него с широко раскрытыми глазами.
– Ты доверяешь мне настолько?
– Видимо, да.
Желание броситься на него усиливается, и я изо всех сил стараюсь отодвинуть на второй план рой эмоций, грозящий захлестнуть меня.
– Надеюсь, оно не отстойное, иначе это может обернуться полным провалом.
– Время тикает, Батлер, а тебе нужно успеть на самолет и прослушать семьдесят семь минут музыки.
– Семьдесят семь минут. В этом есть какой–то смысл?
– Ты мне скажи. – Он мягко тянет за завязку, собиравшую пучок моих кудрей на макушке, игриво растрепывая их и распуская, прежде чем надеть наушники на мои уши.
– Зачем наушники?
– Потому что я слышал это уже слишком много раз и не хочу концентрироваться на музыке.
– Перфекционист? – спрашиваю я.
– Ты не представляешь, – говорит он, и его выражение лица становится напряженным.
– Я кое–что представляю.
– Ты собираешься заткнуться в ближайшее время?
– Извини, я в предвкушении, – я по–детски хлопаю в ладоши. – Ты же не собираешься правда смотреть на меня, да?
– Учитывая, что я ждал этого семь долгих лет, да, я, блять, абсолютно намерен это делать.
– Боже, без давления, – нервно выпаливаю я. – Если я так нервничаю, не могу представить, что чувствуешь ты.
– Уютно? – спрашивает он, уклоняясь от моего вопроса.
– Ага, – киваю я с особым пониманием.
– Закрой глаза, – шепчет он. Я мгновенно закрываю их, благодаря за передышку от необходимости быть так близко к нему и не иметь возможности прикоснуться. Это особый вид ада.
Все слова замирают, когда интро – атмосферная мелодия – окружает меня, и вот первые ноты начинают литься через наушники.
Я чувствую взгляд Истона: он сидит напротив, наши колени соприкасаются, его землистый аромат окружает меня, а его бархатный голос звучит в первых текстах. За считанные секунды я переношусь из слабо освещенной комнаты, в которой мы сидим, в его вселенную. Звучат тяжелые ударные, он поет между обжигающими гитарными риффами, и мои губы приоткрываются от тяжести посыла песни.
Вступительная песня подходит к концу, последние слова замирают в воздухе, а я таю в кресле, с пораженным сознанием, не открывая глаз. Когда начинает играть следующая песня, мои глаза от удивления широко раскрываются, и я вижу на лице Истона ожидающую улыбку – из–за резкой разницы в звучании между первой и второй песней. Обе по ощущениям разные, но одинаково феноменальные.
Мои глаза снова закрываются, пока он поет о недоверии. Когда песня заканчивается, я ненадолго открываю глаза, его губы приоткрываются, он пытается что–то сказать, но я намеренно отказываюсь снимать наушники, боясь пропустить хотя бы одну ноту. К третьей песне я уже на другой орбите, не в силах уделить ему ни секунды своего внимания, пока меня уносит все дальше и дальше в путешествие, в которое он с такой легкостью меня увлекает. В этой гениальности есть своя тема, но даже когда я пытаюсь мысленно делать заметки, я не могу сформулировать ни одной связной мысли.
Я чувствую всё это, мурашки снова и снова бегут по моей коже, пока я continually поддаюсь очарованию, взлетаю к неизмеримым высотам, чтобы затем быть унесенной в скорбь. Я теряю чувство времени, полностью поглощенная, эмоции борются во мне, пока музыка продолжает играть, давая лишь несколько коротких секунд передышки между песнями, чего категорически недостаточно, чтобы прийти в себя.