Меньше чем через неделю он опубликовал весь свой альбом вместе со статьей, которую я набрала в самолете и отправила ему сообщением. Он переработал некоторые ее части и превратил ее в нечто вроде универсального пресс–релиза, сохранив при этом мою анонимность.
Увидев это, я бросилась в ванную, меня вырвало завтраком, по лицу текли слезы, а в руке я сжимала телефон, отчаянно желая позвонить ему. Это, в сочетании с тем, что я не могла смотреть в глаза отцу, заставило меня уйти с работы раньше в тот день. Это был единственный день, когда я позволила себе утонуть в своем горе, словно одержимый похотью подросток, и позволила боли полностью поглотить себя.
– Ладно, – говорит Холли, ее пальцы быстро летают по экрану телефона. – Я только что написала нашему мальчику, чтобы узнать, сможет ли он сорваться в спонтанную поездку.
– Он, может, и наш мальчик, но он твой мужчина, помнишь? Так когда ты планируешь сказать ему?
Она замирает, нахмурив идеальные брови.
– Как насчет никогда. Я перерастаю эту влюбленность.
– Думаешь, восемь лет – это влюбленность?
– Да, если я так решу, – дерзко отвечает она.
– Ты вообще понимаешь, какая ты красивая? – Я подпираю подбородок рукой, скользя взглядом по облегающему платью–холтеру, которое она носит с такой легкостью. Она замирает с вилкой куриного салата на полпути ко рту, ее выражение лица озадаченное.
– Он дурак, Холли, – подчеркиваю я. – Потому что я говорю не только о твоей внешности. В тебе есть то сердце, которое ему нужно.
– Он ничего не ищет. Он слишком занят, пробиваясь к карьере и трахаясь ради спортивного интереса.
Знакомые слова резко возвращают меня в тот ресторан отеля.
«Ты трахаешься типа в качестве спорта?»
«Женщины для меня – не спорт, поэтому я трахаюсь, потому что это приятно.»
Боже, и было ли что–нибудь приятнее этого.
Настолько чертовски хорош, что у меня начались эротические сны, а я клялась, что это миф, вот насколько хорош. В сознании мелькает образ Истона: надо мной, внутри меня, его карие глаза полны решимости, челюсть расслаблена. Образ, который я прокрутила в голове унизительное количество раз. В раздражении я швыряю вилку и тяжело вздыхаю, а Холли отшатывается.
– Какого черта?
– Просто... – я теряю голову из–за того красивого подающего надежды рок–музыканта, с которым переспала два месяца назад, и мне бы очень хотелось вернуть себе рассудок. – Я... просто... скажи уже этому мужчине, что любишь его.
– Он не готов к серьезным отношениям, а мне не нужен Деймон, который будет писать «я напишу тебе». Я лучше этого. Я заслуживаю большего. Конечно, мы много флиртуем и были близки к тому, чтобы перейти грань, но я не готова рисковать его отношением к нам. Это разрушит двадцать один год дружбы – так что, да, спасибо, нет. Если этот корабль уплывет до того, как он будет готов на него подняться, значит, так тому и быть. – Она листает телефон, хотя я знаю, что полностью поглощена этим разговором. – С чего ты вдруг так забеспокоилась об этом?
– Потому что. Я... – загадываю желание на падающую звезду каждую ночь, каждый раз, когда скачу на Перси навстречу закату, и каждый раз, когда закрываю свои чертовы глаза. – Я просто хочу, чтобы у тебя был тот, кого ты хочешь. Потому что у меня не может. – Прости, что давлю, это твое решение. Я просто знаю, что вы идеально подходите друг другу, а то, что вы могли бы быть вместе, но ведете себя как идиоты, иногда меня бесит.
Она опускает вилку, потупив взгляд.
– Прости, если я слишком много говорила о нем все эти годы, – она слегка отстраняется.
Мой затуманенный разум мгновенно проясняется в ответ на ее быстро меркнущее выражение лица. Я крепко сжимаю обе ее руки, включая ту, что все еще держит вилку, и ее глаза расширяются от безумия, которое я демонстрирую.
– Никогда, никогда так не думай. Ты можешь говорить о моем втором лучшем друге сколько душе угодно, слышишь меня? Скажи, что ты меня слышишь.
Она ухмыляется мне, и я отпускаю ее.
– Что?
– Ты любишь меня, – заявляет она, – как сумасшедшая.
– Еще бы! И я так же сильно люблю Деймона. Я просто хочу, чтобы вы, наконец, сошлись, вот и всё.
– Может, когда–нибудь, – она вздыхает, – но ты забываешь одну важную вещь.
– Какую?
– Он никогда не говорит с тобой обо мне.
– Он говорит. – Я делаю глоток холодного чая.
– Не так, как я, и я это знаю. Так что давай оставим, ладно? – Она снова берет телефон и начинает листать и печатать, её смущение очевидно. Мне ненавистно, что я это сделала. Что ненавистнее – так это то, что в следующий раз, когда она захочет поговорить со мной о Деймоне, она, возможно, замешкается или, что хуже, не скажет вовсе. Вся ситуация иронична, потому что всё, чего я хочу, – это выкрикнуть ей свою тайну... наконец–то признаться в секрете, что сочится из моих пор вот уже восемь недель подряд. Вместо этого мне нужна её драма – или любая драма вообще, чтобы отвлечься.
Хотя это правда, что Деймон не говорит о ней в таком контексте, он с годами смотрит на неё всё иначе, и мне хочется надрать ему уши за то, что он не обращает внимания на свои растущие чувства. Я не говорю этого Холли, потому что Деймон и вправду непредсказуем. К тому же он один из самых желанных мужчин, которых я знаю, уступая лишь моему последнему возлюбленному – тому, кого сейчас боготворят всё больше женщин с каждым днём. Как я и предполагала, отказ Истона взаимодействовать с прессой лишь сделал его более притягательным для масс, особенно для женщин.
А он звонит мне.
Дело в том, что с тех пор, как я оставила его в той студии, не проходило и часа, чтобы я о нем не думала.
Как бы я ни хотела убрать те дни, что мы провели вместе, в отдельную ячейку памяти, у меня не получается. Даже если бы и получилось, он повсюду. Видео с его первых концертов в туре, который он начал несколько недель назад, не только разлетаются по соцсетям как пожар, но и попадают в заголовки новостей. С момента выхода «False Image» мир не делает ничего кроме того, что поклоняется ему. Название, которое я нахожу идеально соответствующим посылу альбома – развенчание славы.
Критики не скупятся на восторженные отзывы о вундеркинде, который ворвался на музыкальную сцену и разбавил собой монотонность, словно «Элвис наших дней» – это слова Wall Street Journal, не мои.
Он звонит мне, а я не отвечаю.
Мысль о том, что однажды он перестанет это делать, тяжелым камнем лежит в животе, но мысль о том, чтобы быть для кого–то значимой, пробиваясь к его вниманию сквозь толпы поклонников, мне непостижима.
– Слава богу, мне не приходится с этим сталкиваться, – говорю я вслух.
– Ну и сволочь же ты.
Я быстро прихожу в себя.
– Я имею в виду свидания. Нравлюсь я ему? Не нравлюсь? Есть ли в его арсенале больше одной сексуальной позиции? Стоит ли он потраченных нервов?
Холли смеется, пока я с преувеличенным драматизмом закатываю глаза.
– Если кому и нужно снова оседлать коня, причем не Перси, в миссионерской позе или нет, так это тебе. Прошло ведь уже, сколько? Больше года с тех пор, как ты рассталась с Карсоном?
– С кем? – дразню я ее.
Она хмуро смотрит на меня.
– Именно. Но всё же.
– Я не тороплюсь. Не то чтобы я свернула лавочку, но я точно не собираюсь распыляться в попытках найти приличное свидание.
– Как будто тебе придется это делать. Дорогая, ты вообще в курсе, какая ты красивая? Твое тело в этом году просто огонь, детка. Ты вся такая рельефная и загорелая.
В соответствии с моим характером, я использовала боль, последовавшую за Сиэтлом, как топливо, и стала ходить в зал чаще, чем когда–либо.
– Забудь мужчин, – объявляю я, сжимая ее руку. – Забудь секс, давай просто будем встречаться друг с другом.