– О–о–о, хочешь подготовить меня, чтобы я знала, чего ожидать?
– Не–а, ты справишься. Сама всё у них выведаешь, когда познакомишься.
– Они тебе нравятся?
– Пока да. Мы были практически незнакомцами, когда отправились в тур месяц назад, но в этом и смысл путешествия в фургоне – исправить это и посмотреть, сойдёмся ли мы. Мы почти что живём в этой чёртовой бандуре, торчим вместе бесконечные часы в пути. Это было... – он широко раскрывает глаза и усмехается, – нечто.
– Уже набрался баек о приключениях, да?
– Можно и так сказать.
– Не сомневаюсь. – Даже я слышу нотку ревности в своём голосе и ругаю себя за это.
Эуу, Натали.
Но всё равно трудно поверить, что он не обращает внимания на бешеный интерес со стороны женщин. Наверное, у него каждый час есть возможность удовлетворить свои потребности, и, чёрт, как же это колет. Воспоминание о том, каким он был внутри меня в тот день в его студии, накатывает как цунами, пока я смотрю на него.
Клянусь, я успеваю заметить лёгкую улыбку на его лице, прежде чем он поворачивается и возвращается к цифровой фоторамке, как раз когда там появляется старое фото с моим отцом. На мне форма для софтбола, и я неловко держу перчатку. Папа стоит на колене позади, охватывая меня своим крупным телом, и мы демонстрируем камере одинаковые улыбки.
– Я только что сделала бросок года, – говорю я Истону, пока он удерживает палец на фото, чтобы оно не переключалось.
– Ты была так хороша?
– Как раз наоборот, я была ужасна, – я смеюсь, открывая ящик. – Кроме верховой езды, во мне нет ни одной спортивной косточки. Видишь, какая эта перчатка большая?
– Да, огромная.
– В тот день я забыла свою и пришлось брать тренерскую. Думаю, только поэтому я и смогла поймать тот мяч. Папа был на трибунах, когда мяч полетел прямо ко мне. Я просто выставила перчатку, чтобы защититься, и чудесным образом поймала его. Ошеломлённая, я просто смотрела на него в своей руке, пока папа кричал с трибун, чтобы я бросила на вторую базу. Когда я это сделала, это принесло нам удвоение очков, и мы выиграли матч. – Я хихикаю при воспоминании. – Это был мой первый и последний сезон. Я ушла на пике. Потом ещё несколько сезонов играла в футбол, папа тренировал. Оказалось, я хорошо бегаю, а ему нравилось, что у меня много энергии и я отключалась по дороге домой. Так что, по сути, он хотел, чтобы его считали заботливым отцом, но был просто плохим родителем.
Истон усмехается, отпуская фото, пока на экране разворачиваются новые снимки моей жизни. Осмотрев чемодан, я решаю надеть под юбку белые шорты, а потом снимаю её.
– Каблуки оставь, – напряженно говорит Истон, бросая на меня взгляд. Я поворачиваю голову, и наши взгляды сталкиваются.
Воздух наэлектризован, пока я поднимаю бровь.
– Пожалуйста, – добавляет он сухо, словно это слово уже оставляет горький привкус на его языке.
– А я думала, ты здесь не для этого, – я язвлю.
– Я здесь ради тебя. Но мы никуда не уедем, если ты, чёрт возьми, не поторопишься.
Я натягиваю свои потрёпанные вансы в клетку и решаю бросить любимые каблуки в чемодан перед тем, как застегнуть его.
Без лишних слов он подходит, поднимает чемодан с кровати, проводит пальцами по моему стёганному одеялу с заплатками, словно не может удержаться, чтобы не почувствовать его текстуру, затем протягивает руку ко мне. От этого привычного жеста между нами всплывает всё невысказанное, и я делаю то, что чувствую естественным. Беру его руку.
Глава 28. Натали
«Steal Away» – Robbie Dupree
Я уставилась на видео на телефоне, потом перевела взгляд на Джейсона Гарретта по прозвищу Так, нанятого ударника Истона, который ухмылялся мне с первого ряда сидений фургона. В шоке я посмотрела на Истона, который предпочёл сесть за руль, пока я устроилась на пассажирском сиденье.
– Вы что, обогнали настоящий торнадо? – отчитала я его тоном, каким мать говорит с ребёнком, доставая бинт и пластырь.
– Мы были на безопасном расстоянии, – слабо защитился Истон, на его губах играла улыбка.
– Это сильно сказано. Гляди–ка, – Так протянул мне телефон с фотографией градин размером с мячик для гольфа, лежащих на его покрытой татуировками руке.
– Господи, Истон, – упрекнула я, от чего его улыбка стала только шире.
– Безумие, да? – Так покачал головой, потом достал пиво из холодильника на полу и протянул его мне. – Хочешь, Нат?
– Нет, спасибо, я быстро пьянею, – призналась я. – Подожду до концерта.
Тут мне в голову пришёл вопрос.
– Истон?
– А?
– Мы же не будем спать в фургоне, да?
– Я не стал бы тебя этим мучить, – он усмехнулся.
– Мы попробовали пару ночей на первой неделе, – с явным раздражением сказал Так, кивнув в сторону Истона. – Этот чудак настоял, но это был кошмар.
– Блядь, точно, – поддержал его Сид, сидевший рядом.
– Прости, что ты остался без утреннего чая, дорогой, – без тени сожаления сказал Истон.
– На что я надеялся, – язвительно парировал Сид с его британским акцентом.
Истон пожал плечами.
– Я пытался. Но голосование было три против одного.
– Только наша победа мало что дала. После бесконечных часов в этом грязном фургоне мы теперь торчим в самых дешёвых отелях, – добавил Сид, его яркий акцент делал ворчание немного комичным. – Я провёл черту, отказавшись спать с этими вонючими болванами, а болонья – это не настоящая еда.
– А–а! – повернулась я к Истону. – Вот что здесь витает! Не могла понять, что за запах!
Истон усмехнулся и взглянул на меня. К моему ужасу, при входе в фургон мне пришлось сдерживать рвотные позывы. Оценка Истона про «запах голубого сыра» была куда мягче реальности. Я бы сказала, что фургон пахнет носком из спортзала, обильно покрытым голубым сыром и только что испечённым на солнце.
Истон истерически смеялся над моей реакцией, когда я тут же опустила окно, пытаясь скрыть позывы.
Потребовалась добрая часть первого часа пути, чтобы я смогла с этим смириться. И всё же, я ни за что не хотела бы оказаться где–либо ещё. Группа встретила меня неожиданно радушно, и я сразу поняла, что имел в виду Истон, предупреждая об «эклектичности».
Так вырос на Среднем Западе. Его мощное телосложение, привыкшее к мясо–картофельной диете, выдавало в нём типичного американца. С его тёмно–каштановыми волосами и ещё более тёмными глазами он определённо соответствовал рокерскому образу. Его несочетающаяся одежда как–то работала, а татуировок было больше, чем видимой кожи. Пока что он оказался самым разговорчивым из троих.
– А вот это была офигенная ночь, – с теплотой сказал Так, показывая фотографию ЭлЭлу, то есть Лейфу Гаррисону, гитаристу Истона, который сидел спиной к окну, вытянув руку на сиденье второго ряда. Хотя он скандинавского происхождения, с белокурыми волосами и ярко–голубыми глазами, его акцент, приобретённый в Сассексе, был неуловимым. Внешность ЭлЭла поражала в контрасте с тёмными и задумчивыми образами остальных троих.
Сид Патель, старший из них (двадцать девять лет), бас–гитарист Истона, родившийся в Великобритании. Его кожа, благодаря индийскому происхождению, имела прекраснейший тёмно–коричневый оттенок. Самый тихий из троих – в основном потому, что с моего прихода в фургон он не прекращал вейпить и пить. Но он был достаточно открыт, чтобы я чувствовала себя среди них как дома.
– Эта команда, – тихо говорит мне Истон, – словно готовый набор для анекдота.
Пока я их разглядываю, ЭлЭл дольше всех задерживает на мне заинтересованный взгляд, сжимая в руке банку «Гиннесса».
– Возможно, – поворачиваюсь я к Истону, – но это всё по–настоящему. Ты делаешь это. Прямо сейчас ты едешь на очередной концерт.
– Да, это потрясающе. Но чего–то не хватало. – Он бросает на меня взгляд. – В Оклахоме до меня вдруг дошло, что мне нужно забрать мой любимый инструмент.