Не успеваю я прочитать выражение лица Истона, как задняя дверь зала распахивается. Взгляд Истона отрывается от нас, когда его приветствует мужчина, который жадно трясёт его руку обеими своими. Мы с Джоэлом посмеиваемся, видя, как Истон беспомощно расширяет глаза, обращаясь к нам. Мужчина тараторит без остановки, хлопает Истона по плечу и направляет его к двери.
– Это ты ему сказал, да? – поворачиваюсь я к Джоэлу, когда Истон исчезает внутри. – Что я плакала, когда уезжала. Ты ему сказал.
Джоэл качает головой, и в его выражении нет ни капли вины.
– Мне не пришлось.
Глава 29. Натали
«Worldstop» – Roy English
Ошеломлённой.
Именно такой я чувствовала себя в первые полчаса шоу. Выступления Истона в записи не передавали и десятой доли того, что он и группа представляют собой вживую. Спустя считанные минуты я поняла – было бы трагедией упустить эту возможность. Хотя Истон говорил, что они только оттачивают звучание и срабатываются как группа, я не могу представить, чтобы они звучали лучше. Истон на сцене – это отдельное переживание. В сочетании с его потрясающим вокальным диапазоном и музыкой это совершенно завораживает.
Он вышел на сцену, будто шквал огня, прирождённый шоумен, и я мгновенно воспламенилась. Хотя он был одет так же, как когда заезжал за мной, во время выступления его образ приобрёл ещё более рок–н–ролльный оттенок: кепка задом наперёд, кончики волос, виднеющиеся из–под неё, уже после первых песен промокли от пота, а футболка прилипла к мускулистой груди.
Стоя между первым и вторым занавесом на краю сцены, я действительно занимала лучшее место в зале, скрытая от глаз зрителей. С этой точки мне были видны все чертовы движения, каждая его гримаса, каждое смыкание век. Я чувствовала каждое изменение тональности, каждую эмоцию, что он передавал и вызывал, бесшовно играя и напевая, словно ветеран сцены, Господи помилуй. Сейчас, в разгаре сет–листа, поразительно, что у них всех столько же энергии, сколько в начале выступления, будто они только разогреваются.
Впитывая происходящее, я ненадолго перевожу фокус на остальных участников группы. Так – неукротимая энергия за ударной установкой, пока Эл Эл скользит по краю сцены с соло–гитарой, его сильно выцветшая ретро гавайская рубашка расстёгнута, и он извлекает каждую ноту с идеальной чёткостью. Сид остаётся на другой стороне сцены, куда менее оживлённый, его басовые партии ровные, но мастерски провоцирующие.
Но именно мужчина в центре сцены разрушает нас всех без возможности восстановления. Большую часть этой песни, «Tumble Dry», он держит микрофон – своё текущее оружие массового поражения – обеими руками, сметая нас прочь своей пронзительной мелодией и беспощадными текстами.
Я покачиваюсь на месте, примерно в десяти футах от него, подпевая, позволяя той ослеплённой фанатке, что живёт во мне, получить свою долю упоения.
Они превзошли мои ожидания. Я уже с содроганием думаю о том, когда закончится второе шоу, но всё же благодарна, что мне подарят ещё одно.
Ещё одного будет достаточно, Натали.
Сбросив каблуки, в которые я переобулась перед шоу, я поднимаю руки в жесте восторга, пока пот струйками стекает по спине, и позволяю себе унестись этим потоком.
Голос Истона растекается по небольшому залу на шесть тысяч человек, заполненному до отказа, словно лава. В начале шоу, выглянув из–за кулис, я видела, что первые ряды заняты в основном женщинами – их взгляды были не чем иным, как поклонением, будто если они протянут к нему руки, он исцелит их всех. Для них, в эти несколько минут, он достоин этих жаждущих и благоговейных взглядов. Он стал бы исцелением и для меня, признай я нарастающую боль и воспользуйся возможностью временно утолить её с ним.
Но я не идиотка.
Я уже сделала глубокий глоток и знаю, что за ним последует мучительная жажда. Теперь Истон принадлежит миру, и ради него, и ради себя, я должна жить в этом моменте, потому что знаю, что он мимолётен. Он устремлён к звёздам, а мои корни прочно вросли в землю. Отказываясь позволить этим мыслям испортить настроение, я подбадриваю его вместе с толпой, снимаю бесконечные минуты видео, а потом убираю телефон. Последние несколько песен я решаю оставить только для памяти.
Как журналисту, мне иногда сложно отличить, какие моменты стоит проживать, а какие – запечатлеть в уме для своего творчества в будущем. Но этот момент определённо мой, и он хотел, чтобы я была здесь. Натали Батлер, а не Натали Херст. Даже если мы одно лицо.
Закрыв глаза, я погружаюсь в текст, беззвучно подпевая. И когда открываю их и вижу, что Истон повёрнут ко мне, пристально наблюдая за мной с того места, где поёт, у меня перехватывает дыхание.
Мерзавец.
Я так близко к огню. Я прекрасно знаю, какие части меня уцелеют, стоит мне сделать хотя бы шаг навстречу тому, что я чувствую, и эта истина неотступно преследует меня.
Сказка стара, как мир, когда дело касается человеческой природы.
Я хочу то, что не могу иметь.
Даже сейчас, когда я только подумала об этом, его тихое электричество разливается по моему телу, поглощая меня, пока волосы на руках и шее встают дыбом. Я вдыхаю заряженный воздух между нами, и меня накрывают воспоминания – о желании в его глазах, о том, как мы обнажали души, разбирали друг друга по частям, а затем с лёгкостью собирали обратно. Я снова переживаю те мгновения каждой клеткой своего тела, пока он полностью захватывает моё внимание, с гитарой за спиной, и с его губ срываются хриплые слова о тоске. Прилив его взгляда медленно отступает, его веки смыкаются, а в голосе звучит несомненная боль – как раз когда он пропевает последнюю строку, и сцена погружается во тьму.
Когда свет вновь зажигается, я совершенно покорена, пропитана им насквозь, даже стоя в десяти шагах, моё желание достигло невероятной силы. Подавляя свои эгоистичные порывы, я улыбаюсь и начинаю аплодировать, пока рёв толпы не достигает оглушительной мощи. Даже не видя их, я физически ощущаю связь между Истоном и его зрителями, ту самую любовь, о которой он так тепло говорил. Более того, когда Истон окидывает взглядом море поклонников, впитывая каждую деталь, на его лице ясно видно восторг, с которым он обращается к ним.
– Большое спасибо, что пришли, Оклахома–Сити, – он прикладывает руку к груди, а затем его взгляд скользит ко мне. – Я так рад, что вы здесь.
– Я тоже, – беззвучно шевелю губами я, всё ещё укрытая занавесом, и снова задаю себе тот же вопрос.
Как, чёрт возьми, я смогу устоять перед этим мужчиной?
Да и кто вообще способен устоять?
И вот тогда я понимаю – боль будет того стоить. Просто чтобы знать его, быть свидетельницей того, как он начинает свой жизненный путь, свой карьерный путь, благодаря тому, кто он есть. На мгновение мне приходит в голову мысль, что со временем у нас может сложиться какая–то дружба, но эта идея разбивается вдребезги, едолько в памяти всплывает картина того, как он склонился надо мной в студии. Его рука впивается в край дивана, другая обнимает мою челюсть, а его прекрасные черты искажены наслаждением, когда он вошёл в меня.
Здесь и сейчас, Нат. Здесь и сейчас.
Эти драгоценные мгновения с ним, возможность стать свидетельницей начала его пути – вот что станет моим утешением, когда мне придётся во второй раз оторвать себя от него.
Именно этот момент, здесь и сейчас, – та самая золотая середина между узнаваемостью и всепоглощающей славой, что не за горами. Всего за несколько месяцев он собрал такую аудиторию и уже продал все билеты на стадион в конце своего первого турне в фургоне. Год спустя я не смогу так просто приблизиться к нему, если вообще смогу. Это осознание вселяет в меня некоторый страх за него. Потому что к концу тура его, вероятно, затянет на такой уровень славы, которого он не хочет. Ирония в том, что сейчас на сцене он выглядит абсолютно спокойным. Я знаю, что он обрёл гармонию, потому что, несмотря на страхи, которыми он делился со мной, его связь с залом стала его утешением.