– Поаплодируйте группе REVERB! На басу – Сид Патель, безумный соло–гитарист ЭлЭл Гаррисон, и на ударных – Так, чёрт возьми, Гарретт! – выкрикивает Истон, кивая в сторону группы, прежде чем обратиться к ним. – Что насчёт ещё одной? – он переводит взгляд между ЭлЭлом, Таком и Сидом, которые готовы согласиться, их лица озарены признанием толпы. Мне нравится, что он избавил зрителей от эгоистичного ухода со сцены и молчаливого требования аплодисментов на бис, потому что это не в его характере.
Дьявольская ухмылка приподнимает его чувственные губы, и я пьянею от этого зрелища, пока он с лёгкостью перемещает свою блестящую чёрную гитару перед собой, делая этот переход плавным и естественным.
Я задерживаю дыхание – вместе с остальными зрителями – в предвкушении, какую же кавер–версию они исполнят. До этого он охватил несколько эпох и жанров и попал в заголовки новостей после одного из недавних выступлений на бис, где он идеально исполнил рэп–трек, словно занимался этим всю жизнь. Я, должно быть, пересматривала ту запись сотни раз и каждый раз испытывала одинаковую гордость за него. Кажется, неважно, за что он берётся, – он всё делает безупречно.
Истон наклоняется к микрофону, пока зрители не перестают аплодировать, и его улыбка в ответ ещё сильнее заводит их, прежде чем они наконец затихают, а он готовит медиатор.
Свет гаснет во второй раз, и в зале звучит протяжный голос Истона:
– И в те немногие мгновения, что у нас остались, мы хотим говорить с вами начистоту, на том языке, который каждый из присутствующих сможет легко понять.
– Боже мой! – я подпрыгиваю, словно чёртик из табакерки, когда свет вспыхивает и Истон с мастерством выводит первые аккорды «Cult of Personality». Не отрывая от него глаз, я в полном восторге, мотаю головой и покачиваюсь на каблуках, волосы разлетаются вокруг лица, пока стадион погружается в хаос.
Истон рвёт струны, будто гитара – продолжение его самого, во время соло он мотает головой в такт, перебирая струны, и виртуозно исполняет его вместе с ЭлЭлом, а я тем временем полностью теряю ощущение себя. Группа не упускает ни единого нюанса песни, и вчетвером они разносят эту грёбаную площадку в клочья.
Как и я, большинство зрителей, родившихся после миллениума, вероятно, никогда не слышали эту песню. Хотя, возможно, некоторые знакомы с ней, потому что, если Истон и научил меня чему–то за время нашего общения, так это тому, что музыка, хоть и помечена временным штампом и разделена по жанрам, – вне времени.
Теперь я понимаю это как никогда, потому что Истон доказал это и сделал музыку вечной для меня, включая эту песню.
Это открытие не ново, ведь Истон не только обходит по продажам всех мейнстримных исполнителей, но и стирает демографические границы, продаваясь разным поколениям – то, что удавалось очень немногим артистам. Как он объяснил мне тогда в грузовике, он создаёт общую почву для всех нас. Зная его – и его неприязнь к медиа – я не уверена, что он сам это осознаёт.
Не успеваю я перевести дух, как песня обрывается, и зал взрывается рёвом, вновь требуя на бис, но Истон не собирается его дарить – занавес начинает сходиться. Включается свет, означающий «представление окончено», а я всё подпрыгиваю на носках, переполненная адреналином до краёв. В состоянии эйфории, с кожей, лоснящейся от испарины, я истерически хохочу, осознав, что оказываюсь в ловушке между сходящими первым и вторым занавесами.
– Вот чёрт! – восклицаю я, пародируя британский акцент. – Я бы поаплодировала вам, джентльмены, да, кажется, не могу найти выход отсюда!
Прямо передо мной возникает Истон, занавесы развеваются вокруг него, пока он приближается ко мне. Запах его кожи ударяет в нос, а низкий смешок – в уши. В следующую секунду он уже прижат ко мне. Наши груди сталкиваются, прежде чем он сжимает мою шею сзади и приникает к моим губам своим ртом.
Его жадный поцелуй вырывает стон из самой глубины моей души – стон, в котором два мучительных месяца тоски. Истон использует это, проходя языком за мои губы, вторгаясь в меня. Я почти мгновенно взбираюсь на него, пока он сплавляет нас воедино, с лёгкостью играя моим телом. Я рвусь в его волосы, чувствую вибрацию на его языке и лихорадочно втягиваю её в себя, пока его кепка с глухим стуком падает куда–то под ноги. Вся мокрая и ноющая, я стону ему в рот, а он затягивает меня в поцелуй ещё глубже, безжалостно круша все мои защиты, пока я не повисаю на нём, не в силах держаться на ногах. Наши языки яростно сражаются, пока он наконец не отрывается, пристально глядя на меня сверху вниз, и не издаёт низкое:
– Чёрт, Красавица.
Задыхаясь, я уставилась на него, ощущая настойчивое пульсирование клитора.
– Чёрт возьми, Краун, – прошептала я, пытаясь прийти в себя, – ты уже начал играть нечестно.
– Нет, – он провёл языком по моей нижней губе и слегка закусил её. – Ещё нет. – Его нос коснулся моего. – Даже близко нет, но я на такое способен.
– Это не игра, – хрипло прошептала я.
Он стал серьёзен, слегка отстранившись, чтобы я ясно увидела выражение его глаз.
– Нет, не игра. Ты пробила дыру в моей грёбаной груди в Сиэтле, а потом оставила меня в темноте, чтобы я сам придумал, как её заполнить.
Его признание заставило меня невольно потянуться к нему, но он уже отпустил меня и поднял свою кепку.
– Ты постоянно прерываешь мои восхищения, – сказала я, пытаясь избежать парализующего эффекта его слов.
Его ухмылка не достигла глаз, когда он нахлобучил свою кепку мне на голову, скрыв под ней мои растрёпанные кудри.
– Словно тебе вообще не важно моё мнение.
В его глазах вспыхнула искорка, когда он приблизился с шёпотом:
– В том–то и дело, Красавица. Со мной тебе редко нужно говорить.
– Ты продолжаешь так меня называть.
– Да, ну, это одна из главных причин, по которой я поехал в Остин за девушкой, которую встретил. Потому что я вижу только это, когда она открывается мне. – Он нежно провёл большим пальцем по моей нижней губе. – Подлинную. Грёбаную. Красоту.
– О–о–о, – протянула я с лучшим техасским акцентом и очередной тщетной попыткой самосохранения, – у тебя это отлично получается. Тебе стоит стать автором песен или типа того. Женщины будут сходить с ума по таким красивым словам...
– ...в то время как другие её части остаются намеренно слепыми, – сухо парировал он, закатывая глаза, прежде чем опустить козырёк кепки, временно ослепив меня.
Взяв меня за руку, он повёл нас из–за кулис. Оказавшись на свободе, я заметила, что ЭлЭл и Сид уже закрывают футляры, а Так значительно продвинулся в разборке своей ударной установки. Шум зрителей по другую сторону занавеса теперь заметно отсутствовал.
Как долго мы целовались?
– Это было потрясающе! – выпаливаю я, пытаясь привлечь их внимание, и аплодирую. – Готова побиться об заклад, что завтра вы будете во всех заголовках Оклахомы! Сид и ЭлЭл отвечают ухмылками. ЭлЭл мечет свой лазурный взгляд между мной и Истоном, давая понять, что он раскусил нас. Избегая его изучающего взгляда, я поворачиваюсь к Истону – его лицо расплылось в улыбке. Я хватаю его за руку, приподнимаюсь на носки, чтобы перехватить его внимание, и притягиваю ближе, чтобы сказать на ушко. Он обвивает меня рукой, и прикосновение его тёплой кожи посылает дрожь по спине.
– Что я хотела сказать, прежде чем ты прервал меня своим языком, так это то, что это выступление было всеми возможными синонимами слова «невероятно», Истон. Спасибо, что поделился этим со мной.
Я отстраняюсь, а он облизывает губы и качает головой.
– Что? – тяну я, хмурясь. – Мало похвал для твоего высочества? Всё ещё думаешь, что я хреновая писака?
– Ты действительно не понимаешь, да? – спрашивает он, пока я беспомощно смотрю на Джоэла, стоящего в нескольких шагах.
– Что я упускаю?