– Я вся в твоем распоряжении.
– Вот именно, блять, так и есть, – заявляет он с собственническими нотками в голосе. – Так что, покажи мне всё вокруг.
♬♬♬
– А это моя единственная и неповторимая победная ленточка, – говорю я, наводя камеру на пробковую доску, всё еще висящую в шкафу моей детской комнаты.
– Моя маленькая наездница–отличница, – умиляется Истон, когда я возвращаю камеру на себя.
– А ты катаешься? Ну, то есть, стал бы?
– Да, конечно. Ради тебя попробую, – мягко говорит он, и один только вид сводит мои внутренности с ума.
– Не жди, что увидишь меня на мотоцикле, зато ты можешь научить меня играть на каком–нибудь инструменте.
– Достойный компромисс. На каком хочешь научиться?
– Может, на барабанах?
– Договорились. Проведу тебе первый урок на Тахо.
– Серьезно?
– Конечно.
– Я так жду.
Он усмехается.
– Тебя легко осчастливить.
– Ну, надеюсь, ты терпелив. У меня совсем нет чувства ритма.
– Возражаю, – парирует он. – А на коленках–то ты танцуешь чертовски ритмично.
Я прикусываю губу и качаю головой. Каждый день я читаю заголовки, восхваляющие гений Истона, – провозглашающие его революционером, – и каждую ночь со времен Далласа я разговариваю с тем мужчиной, которого встретила в Сиэтле. С тем мужчиной, что взял меня за руку и помог разобраться в том состоянии, в котором я была.
Иногда трудно поверить, что это один и тот же человек. Как журналистка, я наконец понимаю разницу между фантазийной жизнью, в которой, как полагают большинство, живут знаменитости, и реальностью их повседневности. Понимание, которое не многим по–настоящему доступно, если только они не живут за кулисами.
Не то чтобы жизнь с частными самолетами и яхтами была невозможна – она возможна. Просто она непрактична для повседневной жизни. Распорядок дня Истона именно таков, как он описывал, – далекий от той роскошной жизни, но он вовсе не скучный, как он сам утверждал. Он проницателен и блестящ, и я обожаю слушать, как он говорит обо всем на свете.
Мы спорим – иногда категорически не соглашаемся, – но в конце каждого разговора мы просто смотрим друг на друга с тоской в глазах и голосах, когда вынуждены класть трубку. Он писал мне или звонил каждый день без исключения с тех пор, как мы уехали из Далласа. Мы провели несколько поздних ночей в разговорах по телефону, что только укрепило меня в мысли, что я для него – приоритет.
– Я никогда не видел фотографию твоей мамы, – замечает он, когда я выхожу из шкафа, забитого под завязку годами накопленного детского хлама, который я оставила. Хлама, который мои сентиментальные родители так и не выбросили, несмотря на то что превратили мою старую комнату в гостевую.
– Правда? Что ж, это можно исправить.
Я выхожу из спальни и иду по длинному коридору. Стена между гостиными украшена рамками с фотографиями, и я ищу среди них недавний снимок, прежде чем переключить камеру.
– Это моя мама, Эддисон Уорнер Херст Батлер, – смеюсь я.
– Многовато фамилий.
– В основном она использует Батлер. Это фото сделано два года назад, на День Благодарения.
Папа улыбается за спиной мамы на кухне, его рука собственнически обвита вокруг ее груди, а она сжимает ее, улыбаясь скорее ему, чем позируя для фото.
– Это одна из моих любимых.
– Она красивая, – говорит Истон, – но ты гораздо больше похожа на отца.
– Что она несправедливо ставит ему в вину.
– Они выглядят счастливыми, – замечает он.
Я вздыхаю.
– Да, выглядят. И они счастливы, – соглашаюсь я, возвращая камеру на себя. – Это странно?
– Для меня – нет. Совсем нет. Мне ненавистно, что для тебя – да.
– Это просто чувство вины.
– Мы не делаем ничего плохого, – настаивает он.
– Это ты так говоришь.
– Детка, можем мы сегодня не делать этого?
– Ладно, конечно. Прости.
Я поворачиваю камеру обратно к стене с фотографиями и случайно навожу на одну, которую не особо жажду показывать, как вдруг из динамика телефона раздаются возгласы протеста, а мои уши краснеют.
– Ты не должен был это видеть.
– К черту, верни назад, – приказывает он.
Я качаю головой.
– Сию секунду.
– Эх, – вздыхаю я и перевожу камеру на фотографию, где я в бикини и коротких шортах стою перед Перси у пастбищной изгороди и держу его поводья.
– Немного левее, – снова командует он.
– Боже, какой ты властный.
– Попал.
– Что?! – я поворачиваю камеру и вижу уведомление, что И.К. сделал скриншот.
– Извращенец, мне было примерно семнадцать.
Довольная ухмылка расплывается по его красивому лицу.
– Я сотру себе кожу наедине с собой и этой фоткой.
– Бесстыдник, – ухмыляюсь я.
Мы проговорили уже несколько часов. Большую часть времени он был в пути, но отказывался отпускать меня, даже когда заселялся в отель. Пока он распаковывал вещи, я готовила ужин. Пока он заказывал обслугу в номер и звонил своему бизнес–менеджеру с телефона отеля, я принимала душ. Мне нравилась каждая минута этого, и тот факт, что он отказывался завершать звонок, что бы ни происходило, зажигал меня изнутри, потому что это так близко к тому, чтобы быть вместе, как только возможно. Исключительный талант Истона делать обычные дни необыкновенными, а рутинные задачи – значимыми, остался неизменным. Даже в FaceTime.
– Твои родители живут во дворце, а ты – в коробке из–под обуви, – усмехается он.
– Ага, и сколько же квадратных футов в том доме, который ты описал как тюрьму?
– Я не это имел в виду. Я перееду, когда тур закончится. Я пытался найти место после того, как ты уехала из Сиэтла, и мой папа настучал, так что мама взбесилась. Поверь, я знаю, что я, блять, слишком стар, чтобы жить дома, – и был уже давно готов, – но в свое оправдание скажу: я ночевал в той студии. Мне не было стыдно до сих пор.
– Не смущайся, и ни на секунду не думай, что я не знаю, что ты бережлив.
– Ты что, только что назвала меня скрягой?
– Может, чуть–чуть, – ухмыляюсь я, заходя в свою комнату.
– Я знаю, как управлять своими деньгами, – заявляет он, – это разные вещи.
– Поверю тебе на слово, и ты же оплатил частный самолет, – я откидываюсь на подушки, и его взгляд опускается.
– Насчет этого... я, вообще–то, воспользовался связями, – признается он немного смущенно.
– Ах ты жук, ты позволил мне думать, что ты заплатил за это. Вот это связи.
– Иметь друзей никогда не помешает.
Он ненадолго отводит взгляд, и я понимаю, что он смотрит на время на прикроватной тумбочке в отеле.
– Уже поздно. Ты устала, детка?
– Немного, но я не хочу кончать.
Он приподнимает бровь.
– Заканчивать звонок, – ухмыляюсь я. – То есть, я не говорю, что не хочу сбрасывать, ты понимаешь, что я имею в виду.
– Вот он, твой дар владения словом. Слава богу, я бегло говорю на тарабарском Батлер.
Он от души смеется над моей ответной гримасой.
– Поцелуй меня в задницу, Краун.
– Боже, чего бы я ни отдал, чтобы сделать именно это и многое другое.
Щеки болят от ширины моей улыбки.
– И вот так просто ты прощен.
– Хорошо. Надень пижаму, – мягко приказывает он. – Я уложу тебя спать.
– Э–э... – я смотрю на свою спортивную сумку. – Я в порядке.
Его смех заполняет комнату.
– А чего это ты заколебалась?
– Никаких колебаний.
– Шея у тебя становится цвета помидоров, детка. Мне вообще нет смысла врать... А, я понял, в чем дело. – Самодовольная ухмылка появляется на его лице. – Хватай свой сексуальный чепчик, мисс Маффет.
– Я не понимаю, о чем ты.
– Я знаю, что он там, – дразнит он. – Давай, покажи.
– Ладно. – Вздыхая, я подхожу к своей сумке и кладу телефон рядом, чтобы Истон видел потолок. – Но я не уверена, что ты выдержишь этот пожар третьей категории, который я сейчас устрою.
– О, я выдержу.
– Да? Думаешь, большой мальчик? – поддразниваю я, заправляя последние пряди волос, прежде чем начать быстро раздеваться и снова одеваться.
– Валяй, Красавица.