Вскоре после этого Истон начинает петь первые строки – о том, что потерян, о внутренней борьбе, – и тут же поднимает глаза на меня. За несколько прерывистых вдохов я вновь переживаю первую нашу встречу взглядами в баре и тот миг, когда он протянул мне руку в саду. В моих глазах уже блестят слезы, я смотрю на него, а вся наша история разворачивается через выбранную им кавер–песню. В тексте Истон поет о состоянии мира, о наших различиях, о принадлежности, на которую мы все надеемся... и о том, как нашел ее в глазах другого человека.
И тут я понимаю: он поет серенаду для меня, поет мне, и эта песня – о нас. Я заново переживаю все это, а в груди у меня все сжимается. Спустя еще несколько тактов и пронзительных строк, группа начинает подыгрывать, расположившись вокруг него в кромешной тьме.
Истон возвышает голос, поднимая его на нереальный уровень, и каждая строфа бьет в самую мою душу. Я позволяю слезам течь по щекам. Сердцебиение учащается, в груди все сжимается, и мне вспоминаются его слова в Сиэтле:
«Я хочу, чтобы ты запомнила этот момент, прямо сейчас, прямо здесь, только ты и я в грёбаном внедорожнике, едем в никуда. Пообещай, что запомнишь это».
– Здесь только мы, – шепчу я, завороженная, глядя на него, а он полностью пленяет меня. Неуклонно притягивая меня все ближе и ближе к себе, несмотря на расстояние между нами. Сейчас я не чувствую и дюйма этого расстояния, и никогда в жизни не испытывала ничего подобного – этой близости, этого чувства полной принадлежности кому–то.
Это нельзя купить или разлить по бутылкам.
Это нельзя воспроизвести, скопировать или подделать.
Быть с Истоном в любом качестве – все равно что пытаться ухватиться за падающую звезду, и где–то внутри я знаю: если я не наслажусь этим временем с ним, я попросту его упущу, пока он сияет так ярко. Даже если кажется невозможным, что это сияние когда–либо угаснет, я точно знаю – я хочу гореть вместе с ним так долго, как это только возможно.
Нет... С этим чувством не сравнится ничто, и потому оно и есть смысл жизни. Любовь – это предназначение, принадлежность и сама суть жизни.
Он продолжает петь о том, какое влияние я на него оказываю, его голос ласкает все мое существо, с головы до пят покрывая мурашками и навсегда впечатываясь в мое сердце. С каждым плавным движением его языка – его слишком смертоносного оружия, против которого нет никакой брони, – игла вонзается глубоко, наполняя меня эйфорическим, неописуемым кайфом.
Окруженная тысячами, я в его плену, и я беспомощно осознаю, что я безвозвратно, безнадежно и отчаянно влюблена в Эллиота Истона Крауна.
Возможно, теперь он рок–звезда, но для меня он прежде всего человек, который проник внутрь с нежной душой и обнаружил мои сокровенные тайны, прежде чем заставил меня принять части себя самой и то, чего я хочу. Человек, который заставил меня чувствовать себя значимой в то время, когда я сомневалась в своем пути и во всем, что, как мне казалось, я знала. Человек, который затем освободил меня, позволив стать той женщиной, какая я есть, и одновременно подарил зависимость от новых потребностей. Потребностей, которые он сам пробудил и создал, прежде чем одарить меня той самой любовью, о которой я мечтала. Любовью, которую я надеялась познать.
Став той самой женщиной, мы оба пали – беззащитные, неприкрытые и уязвимые – но только так и можно падать. Самое сильное во всем этом то, что он помог заложить фундамент нашей любви, точно так, как ее рождало мое сердце.
И это не имеет никакого отношения к кому бы то ни было, как бы все ни произошло.
Эта история любви принадлежит только нам, и никому больше.
Все эти истины обрушиваются на меня за считанные секунды, пока он виртуозно исполняет опьяняющую, романтическую мелодию – симфонию, сотканную, кажется, из одних лишь прекраснейших нот. Взгляд Истона не отрывается от меня, пока он с легкостью берет каждую из них, а его пальцы скользят по клавишам.
И когда песня набирает мощь, прожекторы один за другим высвечивают собравшихся на сцене музыкантов, и последними – группу скрипачей, которые начинают играть.
Он все это подготовил. Каждую секунду этого – для меня.
Стоя в живой мечте, паря на крыльях любви к нему, я ловлю его взгляд, и наша взаимная нежность становится очевидной в самые прекрасные минуты моей жизни.
Песня достигает кульминации, пробежав по мне мурашками, и тогда он наклоняется ближе к микрофону, его взгляд становится напряженным, и в его словах – чистое признание.
– Я люблю тебя.
Шум толпы заглушает мой вздох. Я прижимаю руку к груди, а глаза наполняются слезами. Не желая упустить ни секунды, я яростно смахиваю их, пока сердце бешено колотится в груди. Та, кем я была до этого момента, больше не существует. Внутри я понимаю – никогда больше не стану той женщиной, что не ведала, каково это – чувствовать такую любовь. Все мои прежние представления о любви теперь кажутся ничтожными, ибо его признание заставляет меня чувствовать себя бессмертной.
Мое решение приходит легко.
С меня довольно прятаться. Ото всех. С меня довольно скрывать свою любовь к этому мужчине, и точка. Бесконечные грезы о прежде недосягаемом будущем начинают разворачиваться, пока он продолжает изливать в меня себя, свою любовь, прекраснейшей из любовных песен.
Он любит меня.
Он. Любит. Меня.
Словно читая мои мысли, Истон озаряет застенчивой улыбкой, а экран, заполненный мерцающими огнями от зрителей, становится его фоном.
Сила нашей связи разливается по каждому дюйму стадиона – по крайней мере, так кажется, – она окутывает меня, пока он допевает последние строки. Ноты рояля задерживаются в воздухе, скрипки взмывают к вершине – и стадион погружается во тьму.
Воздух взрывается громом аплодисментов, и мне удается разглядеть, как отодвигается скамья Истона благодаря узкой полоске подсветки, ярко сияющей под ней.
Лицо мокро от слез, я собираюсь с силами, глаза все еще полны, кожа головы покалывает, а он уже бежит ко мне.
Шесть футов... пять... четыре... три – и он возникает передо мной. Я бросаюсь к нему, и он ловко подхватывает меня, его губы поглощают мой сдавленный вздох, и он целует меня так, словно нет вокруг стадиона, полного людей, кричащих его имя. Но это меня он успокаивает своими нежными руками, мои слезы он стирает, пока поцелуй становится все более страстным. В нем столько уверенности с обеих сторон, но он вкладывает еще больше с каждым влажным движением языка.
В эти драгоценные и знаменательные секунды есть только мы.
Натали и Истон.
Он прерывает поцелуй, когда свет вспыхивает вновь, и тут же начинает увлекать меня от зрителей, к безопасности.
– Н–нет, – я вырываю руку. – Нет. Х–хватит п–прятаться.
Он смотрит на меня, взвешивая мои слова.
– Ты уверена?
– Абсолютно, – я всхлипываю. – Я л–люблю тебя, Истон. Всем с–существом своим. Больше никакой т–тайны – ни от кого.
Счастье озаряет его лицо, он снова притягивает меня к себе и целует – на этот раз еще страстнее, чем прежде. Я вцепляюсь в него, чтобы не потерять опору, а он погружается в поцелуй еще глубже, наши руки с благоговением ласкают друг друга. Вокруг начинается мельтешение тел, а мы продолжаем сливаться воедино, наши языки сплетаются, обмениваясь безмолвными обещаниями. Мы остаемся так сомкнутыми, пока нас не разнимают. Улыбаясь друг другу, соприкасаясь носами, я начинаю:
– И подумать только, я п–переживала, что ты не ответил на мое сообщение, – бормочу я.
– Я не мог провести ни одного грёбаного дня, не сказав тебе, – произносит он, прижимаясь губами к моим.
– Боже, не могу поверить, что ты устроил это... вот так.
– Легко... и счастливо? – дразнит он, повторяя мои же слова с утра.
Боже, неужели это было только сегодня утром?
– Это т–ты, только ты, от кого у меня заплетается язык и идет кругом голова. Чтобы ты знал, во всех остальных аспектах моей грёбаной ж–жизни я – с–серьезная женщина, – у меня ужасно получается выговорить это. – Надеюсь, ты д–доволен, – я всхлипываю, тщетно пытаясь взять себя в руки. – Я... я... я р–разрушена. Ты меня у–уничтожил!