Мы опустили верх машины лишь тогда, когда отъехали на много миль по двухполосной дороге. Сюрреалистичные пейзажи лишь усиливают туманную дымку воспоминаний о последних часах. Менее суток назад я сидела, прислонившись к двери своей квартиры, сомневаясь, впишусь ли я в жизнь Истона.
Перебирая сейчас свое кольцо, я понимаю – я вписываюсь просто чертовски идеально.
Чувствуя себя абсолютно умиротворенной в этом месте, в своем положении и рядом с этим мужчиной, я ценю его еще больше за то, что он не захотел, чтобы я пропустила все это, даже имея божественное право быть голыми отшельниками. И все же я изо всех сил стараюсь смотреть на захватывающие дух пейзажи, а не на вид рядом со мной.
Песня «Space Song» тихо звучит в салоне, пока Истон молча ведет машину. Повернувшись к нему, я понимаю, что он не ответил мне, потому что потерялся где–то в своем музыкальном подпространстве, далеко за пределами моей досягаемости. Я молча жду, когда он вернется ко мне, зная, что любая магия, творящаяся в его голове, заслуживает того внимания, которое он ей уделяет. Спустя несколько минут он произносит:
– Прости, ты что–то сказала, Красавица?
Я сжимаю его руку и целую его костяшки.
– Ничего важного.
– Что ты сказала?
– Я сказала, что это сон, и мне здесь безумно нравится, но потом заметила, что ты занят своим делом.
– Каким делом?
– Ну знаешь, когда ты внезапно улетаешь в музыкальную кому.
Он усмехается.
– Прости.
– Не извиняйся. Я ни за что не стану мешать этому.
– Неужели? – он одаривает меня своей фирменной полуулыбкой.
– Честно? Мне ужасно интересно, что там происходит. Куда ты улетел?
– Игрался с мелодией, которая очень похожа на тебя.
– А ты сыграешь ее для меня когда–нибудь?
– Конечно, – отвечает он, словно это само собой разумеется. – И я постараюсь быть сознательнее в своих космических путешествиях, особенно теперь.
– Нет! – я вскрикиваю, и он вздрагивает, сжимая руль крепче.
– Красавица. Я люблю тебя, правда, но пожалуйста, воздержись от воплей, когда мы едем по узким извилистым дорогам посреди гор.
Я морщусь.
– Прости. Не хотела напугать. Просто... если ты заблудился – оставайся там. Я приду за тобой, когда это будет важно.
– Это не та привычка, которую я хотел бы сохранить, когда мы вместе.
– К черту это. Это твой творческий процесс, Истон. Я ни за что не стану разрушать твой порыв. – Я откидываю голову и получаю идеальную панораму красных гор и бирюзового неба. – Боже, Истон, ты создаешь самую прекрасную музыку. Не могу дождаться, чтобы услышать, что ты придумаешь следующим. Как, впрочем, и весь мир, и, – с гордостью говорю я, любуясь своим кольцом, – на следующем концерте, где я буду, я буду стоять у сцены как твоя жена.
Истон задвигает очки на лоб и сбрасывает скорость на прямом участке, его глаза скользят по моему профилю, прежде чем он возвращает взгляд на дорогу.
– Что? – спрашиваю я, когда он замедляется и останавливается на специальной площадке рядом с гигантскими вечнозелеными деревьями. – Почему мы остановились? – я оглядываюсь в поисках какого–нибудь ориентира. – Будешь фотографировать?
Без единого слова он поднимает вверх, запирает нас, убавляет музыку, и воздух охлаждает кожу. Я смотрю на него, приподняв бровь.
– Милостивый сэр, мы не можем делать... что бы ты там ни задумал, и я почти уверена, что твои планы включают арест. Это государственный парк.
Его взгляд становится сосредоточенным, он тянется ко мне и ласкает мое лицо, черты его расслаблены, а глаза смягчаются.
– Что? – я улыбаюсь. – В чем дело?
– Ты знаешь, как мой отец называет мою мать?
– Граната.
– Да. Это его ласковое прозвище для нее. Потому что именно такой он увидел ее при встрече. Сферой разрушения.
– Ты хочешь сказать...
– О, черт возьми, да. Именно такова ты для меня. Ворвалась в мою жизнь в дюжине несочетающихся свитеров, злая из–за того, что тебя никогда по–настоящему не любили, не целовали и не трахали.
– Я ничего такого не говорила.
– Тебе и не нужно было, – бормочет он.
– Ты остановил машину, чтобы сказать, что я кошмар?
– Да, но это не все, так что заткнись, Красавица. – Он прикладывает палец к моим губам, а я бросаю на него безжизненный взгляд, от которого он смеется.
– Я всегда задавался вопросом, почему никогда не отдавал себя целиком никому в личных отношениях и чувствовал себя комфортнее в одиночестве. Иногда это меня беспокоило. Как будто мне не хватало какой–то базовой человеческой потребности... пока я не встретил тебя. – Его признание витает между нами, а у меня на глаза наворачиваются слезы. – Я также никогда не делил комфортное молчание ни с кем, кроме родителей, – пока не встретил тебя. Я никогда не чувствовал себя настолько увиденным, познанным и понятым, как с тобой. – Он сглатывает, прежде чем его губы складываются в ироничную улыбку. – Кто бы мог подумать, что я найду такое утешение в том, с кем я нахожусь, – техасском огненном шаре противоречий, скрывавшемся под личиной журналистки.
– Черт тебя дери, – выдыхаю я, и слезы перекатываются через край.
– Вспоминая сейчас, – продолжает он, – мне кажется, я знал, что ты существуешь, и ждал тебя. – Он крепко целует меня и отстраняется. – Моя жена, – в его голосе звучит изумление. – Ты нашла меня.
– Истон, – я вздыхаю, сердце невыносимо распирает, – тебе серьезно нужно прекратить это. Я смирилась с тем, что ты красавец, гений, талант, самоотверженный и чертовски хорош в постели, но добавлять к этому безнадежного романтика – это уже слишком.
Он усмехается и проводит губами по моим.
– Детка, ты даже не представляешь, как приятно знать, что ты любишь меня так же сильно, как я люблю тебя.
– И как же мы любим друг друга?
– Безраздельно, безоговорочно и окончательно.
– Боже, – всхлипываю я, перебираясь через центральную консоль. – Так значит, придется играть по–крупному, да? Ладно. – Я устраиваюсь вокруг него в тесном пространстве, решив рискнуть тюремным сроком.
Он того стоит.
Глава 48. Натали
«Nothing’s Gonna Hurt You Baby» – Cigarettes After Sex
На вершине одного из горных хребтов, через которые мы только что проехали, мы паркуемся и разминаем ноги, прежде чем совершить небольшую прогулку к смотровой площадке за невысокой кирпичной оградой.
– О, вау, Истон. Вау, – говорю я, оглядываясь. – Жаль, что у нас нет камеры.
– У меня есть телефон, – предлагает он, доставая его из кармана.
– Никаких телефонов, – говорю я.
Мы ненадолго замерли, с тревогой глядя друг на друга, прежде чем он прошептал:
– К черту, – и включил его. Вскоре его лицо озарила улыбка, и он повернул экран ко мне. – Нет сети.
– Слава Богу, – я выдохнула с облегчением – нам удалось избежать этой русской рулетки, – пока он держал его включенным ровно столько, чтобы сделать наше селфи. Две улыбки в центре кадра, ему также удалось запечатлеть покрытую лесом долину внизу и часть окружающих скал. Он делает еще несколько снимков панорамного вида, прежде чем снова выключает телефон и берет меня за руку.
По пути обратно к машине я останавливаюсь у группы ремесленных прилавков, мимо которых мы прошли, и осторожно задерживаюсь у первого, изучая женщину, сидящую за ним, в поисках хоть намека на узнавание в ее взгляде рок–звезды, стоящей рядом. Она приветливо здоровается со мной, в ее ответном выражении лица нет ничего примечательного, а я тем временем снимаю сплошной белый ловец снов, висящий на краю стола.
– Он прекрасен, – говорю я ей, прежде чем показать его Истону, который рассматривает товары за соседним столом. – Дорогой, возьмем?
Истон мгновенно кивает в ответ, поднимая ручной работы барабан размером с тарелку, с темными деревянными палочками, лежащими на нем.
– И это тебе, для следующего урока.
– Да, пожалуйста.
Выглядя довольным, он достает кошелек и расплачивается наличными с каждой из продавщиц, обе – пожилые женщины, коренные американки.