– Ты так легко готова рискнуть им? – вдруг спросил Инцелл, и в этот раз в голосе были смодулированы нотки любопытства.
– Ты знаешь, зачем я это делаю! – нервно отреагировала Степана.
Она очень боялась, что в том состоянии, в котором сейчас был Инцелл, он всё испортит.
– Мне не ясна твоя мотивация.
Степану пробрал мертвенный холод. Она говорит не с Инцелладом. Она не знала, что это, но то, с чем она имеет дело в данный момент, – не тот, кого она помнила и ради кого старалась. Получается, весь путь, который она проделала, не имел смысла? Она пыталась спасти программу?
– Не ясна мотивация? – спросила она тихо. – Ты в самом деле не понимаешь, что я сейчас делаю?
Повисшую после её вопроса паузу никто не нарушал.
– Ответь! – выкрикнула она.
Каюта молчала.
Степана всмотрелась в гроздья камер на ветке, торчащей из локального компьютера.
Всё было зря. Получалось, что она подвергла смертельному риску пожилых людей и себя, приложила столько усилий – и всё это ради ничего. Она должна была удостовериться, что Инцелл всё ещё с ней, что тот Весельчак, или как эта хрень называлась, не выпотрошил его.
Она одёрнула себя. Во-первых, что ей ещё оставалось делать? Шансы выжить в одиночку, без помощи Данцига, валявшегося сейчас в отключке, были почти нулевыми. Если бы не её план, он бы уже, скорее всего, умер. Во-вторых, общаясь с Инцеллом в транспорнике, она всё ещё чувствовала, что общается с ним. Может быть, эти скачки из одного носителя в другой смазали его самосознание, она ведь даже не представляла, что он там испытывает. И испытывает ли хоть что-нибудь. Раз она здесь, Данциг всё ещё дышит, а Инцелл, или что там сейчас в том шаре, только что подавал признаки разумной активности, значит, что-то ещё можно было сделать.
Только что?
Она ощутила робкое прикосновение к своим мозгам. Ей вспомнилось, как Инцелл менялся в лице, когда их впервые позвали вдвоём для разговора, где она впервые увидела близнецов. Вот оно как ощущается. Это было не деликатное прикосновение Инцелла, а расчётливое, неприятно анализирующее подглядывание без спроса в самое сокровенное, что у неё было.
Но Степана была стримером всю сознательную жизнь, и она знала, что эта связь может работать в обе стороны. Поскольку между ней и ощущателем не было защитных программ, она воспользовалась установленной им дистанционной связью и вторглась в его мозг. Она сама не ожидала, что ей это удастся настолько хорошо: в этот раз она не набросилась на человека, транслируя ему разрушительные паттерны, а как бы оказалась в его сознании и, пусть и грязно, с помехами и артефактами, но видела и чувствовала всё, что видел и чувствовал он.
Именно в этот момент до неё по-настоящему дошло, насколько их боялись. Возможно, если бы она знала раньше, какой ужас у этих небожителей вызывают обитатели Земли, она бы разнесла это место ещё во время их первого визита на станцию.
Рядом с человеком, чьими глазами она видела, стоял другой – сильно ниже, с причёской и одеждой, которые выделяли его на фоне ещё нескольких великанов, попавших в поле её зрения. Вот эту тварь она очень хотела бы раздавить прямо там. Но атаковать сейчас значило бы выдать своё присутствие в мозгу этого человека. Она сомневалась, что он заметил её ответную меру, потому что его биологические реакции не показывали избыточного возбуждения от проникновения чужого сознания в тело, которое хорошо ей было знакомо по стримам, когда похотливые скучающие извращенцы, возможно даже вот этот, в чьих мозгах она сейчас обитала, упивались её фальшивыми чувствами, которые она из себя извлекала ради денег на фантомный откуп.
Степане вдруг захотелось изжарить его мозги и запустить цепную реакцию у окружавшей группы, но она снова сдержала себя. Трухан не пострадает, у него нет импланта, за ним придут ещё.
Её удивило и одновременно обрадовало, что из всех инженеров Трухан всегда появлялся один. Но времени строить теории не было: из всей группы, медленно приближавшейся к каюте, где были она, Данциг и нечто, что ей очень хотелось считать Инцелладом, Трухан был самым опасным.
Она вышла из мозга так неосторожно вторгшегося к ней долговязого, не причинив тому вреда. Успеет.
Нужно было как-то завершить процесс. Но она уже сделала всё, что сказал сделать Инцелл: приложила долбаную накладку к голове Данцига. Он не подавал признаков приёма в себя чужого сознания. То, что описала программа Инцеллад, больше походило на отток сознания в машину, а не приём чужого сознания в себя, но если бы Инцелл уже вливался в голову Данцига, его тело, вероятнее всего, подавало бы те же болезненные признаки: судороги и прочее, о чём упомянула программа Инцеллад. Отсутствие этих признаков говорило о том, что Инцелл сидит в своём шаре, который должен был разрядиться с минуты на минуту, а Данциг всё ещё умирал, лёжа на матовом полу.