Степана, которая вот уже несколько минут расхаживала от стены к стене, не замечая этого, вдруг остановилась, посмотрела в камеру и устало улыбнулась. На её красивом, всё ещё чуть детском лице была взрослая усталость, и откуда-то взялись взрослые морщинки возле глаз и губ. Та жизнь, которую она вела с детства, – стримы, стимуляторы, высасывающая мечта об откупе – была прочерчена в её мимике и выражении глаз. Падение всего, что она полагала истиной, окрылило её, сделало свободной. Теперь у неё по-настоящему было будущее, потому что теперь она по-настоящему определяла свою судьбу. Ей оставалось только выгрызть, вырвать своё будущее из пальцев старых, самоназначенных повелителей мира.
Глядя прямо в объектив камеры, она напрямую передавала взглядом всё это. Ни слова, ни даже импланты не донесли бы поток этой информации лучше. Она почувствовала на секунду то, как чувствовали себя Гданьск и Данциг, способные общаться, делить мир на двоих, не произнося лишних слов. Для неё не было никого роднее той машины, что сейчас равнодушно смотрела на неё из множества разнонаправленных камер.
Степана сорвала с себя серебристые перчатки, стала порывисто расстёгивать застёжки, удерживавшие лёгкий скафандр на её тонком теле, а когда закончила, скинула с себя все участки, отделявшие её тело от пространства этой каюты. Затем она стянула обтягивающий костюм, состоящий из миллионов трубок, по которым циркулировала вода, отводя от тела тепло в условиях герметичного скафандра, и, оставшись полностью обнажённой, начала танцевать.
Вычислительные мощности машины, запертой в этой каюте, оказались полностью скованы и подчинены наблюдению и анализу этих движений. Интенсивность синтетического внимания, сосредоточенного на танце голой прекрасной девушки, полностью загрузила все ресурсы, которыми управлял синтетический разум. Это походило на гипноз – гипноз для машины. Сознание, некогда бывшее человеком, свернулось в воронку, конус которой следовал за движениями Степаны, сжалось до точки, пляшущей рядом с её телом.
Флуктуации скрытых от скукоженного синтетического сознания строк кода, невидимость которых сохраняла его человечность, позволили ему ощутить голову – так, словно она опять была физической и осязаемой. Фантомное чувство, пульсирующее в несуществующих висках, сформировало эмуляцию телесности, которой не было. Прорвавшийся вулкан хаотических фантомов эмоций и чувств вернул чувство полноты бытия, которое возникало в самые острые моменты близости со Степаной: от момента, когда она впервые положила голову ему на грудь на больничной койке, до момента интимной близости на станции перед переходом в квантовый носитель. Чувство радости, которого, казалось, машина испытывать не может по определению, соткалось из сложного узора произвольно формируемого танцем Степаны кода. Синтетический разум больше не контролировал своё внимание, а значит, в этот миг снова был человеком. Настоящим человеком.
Лёгкость и спонтанность движений девушки, добровольная потеря контроля и вдруг вернувшееся самоосознание себя как чего-то отдельно существующего перегрузили вычислительные мощности комплекса, сконструированного для тестов результатов перехода. Единственный доступный манифест вырвался какофонией сентиментальной музыки из динамиков, выражавшей чувства синтетического существа, запертого в квантовом вычислителе.
Находясь в состоянии, прямо противоположном состоянию гипноза, – на пике пробуждения, которое парадоксально выступало анестезией для синтетического разума, – Инцелл не заметил, как запустился процесс внедрения его личности в новый биологический носитель. Прекрасное послевкусие языка тела Степаны оставалось в виде движущихся пятен – эмуляций гаснущих электронных вычислительных процессов, которые возбуждались порождёнными в квантовом шарике результатами поведения кубитов. Поток видений слился в единый тоннель, состоящий из абсолютной тьмы и света, раздвигающего тьму где-то в неопределённой дали, а потом не осталось никого, кто мог бы воспринимать явления мира и что-то рассказать об этом.
Глава 20
В этой хронике много раз упоминалось о смерти Инцеллада. Каждый переход сопровождался экзотическим утверждением о его смерти, а затем он снова появлялся в повествовании, что придавало несерьёзности словам о его смерти. Человеческое восприятие в силу ещё досознательных паттернов относит смерть к необратимым состояниям, поэтому текстовая игра с понятием смерти неизбежно будет воспринята как преувеличение с целью повысить ставки, подчеркнуть значимость и необычность происходящего.