Словно считав её намерение, вытянутое тело стало двигаться параллельно, не приближаясь, но и не отдаляясь. Кислородное голодание принесло чувство покоя. Её одолела сонливость и апатия. Она наблюдала свои действия будто со стороны, внутренне признавая их рациональными, но не осознавая их до конца.
Растопыренное человеческое тело приближалось, забавно оставляя за собой моток распрямляющейся пуповины. Ещё одна её жертва. Раздался глухой удар. Что-то дёрнуло её, и окружение изменилось. Движение замедлилось и, кажется, больше не поддерживалось покидающим через прорезь в перчатке воздухом. Это вызвало в ней приступ раздражения, словно её попытались резко разбудить. Раздражение вылилось рвотой. Это было неприятно. Потом всё потемнело, и её прижало к чему-то плотному, обхватившему тело сзади.
Мир зашипел, защитный купол с рвотными массами и кровью исчез, и перед глазами возникли огоньки и экраны. В голове чуть прояснилось, но ценой этого была страшная головная боль. Она не захотела сдерживаться и заплакала. Сзади её лоб обхватила рука в перчатке, и женский голос стал шептать что-то успокаивающее.
Ей хотелось обвинить кого-то в том, что её бросили, возможно, она даже произнесла это вслух. Она позволила своим страхам, накопившейся усталости и своему всё ещё очень юному возрасту вырваться потоком жалоб, проклятий и обвинений. Но вслед за этим потоком пришло облегчение. Она, точнее они всё-таки победили.
Сквозь пелену слёз она увидела сосредоточенное лицо Данцига. Он заметил её взгляд и повернулся. В его глазах она тщетно пыталась увидеть кого-то другого, кто был ей очень дорог.
Данциг улыбнулся и слегка наклонил голову. Она посмотрела туда, куда он показывал: впереди и под ними был тёмный шар со сверкающими кое-где молниями, но в сплошном шевелящемся покрове уже успели появиться светлые пятна, и ей хотелось верить, что они полетят в одно из этих пятен, под светом которых они начнут новую, светлую и независимую жизнь. Свою жизнь и больше ничью.
Эпилог
Я мог бы просто закончить на этом, но эта рукопись важна для тех, кто попытается в будущем установить порядок и природу событий, которые привели тебя туда, где ты читаешь это.
Главный вопрос, на который ты можешь попытаться ответить по прочтении, – хорошо или дурно я поступил, выключив Весельчака. Ответ зависит не от сложных логических конструкций, а от позиции, с которой ты будешь оценивать.
Ты, читающий, скорее всего человек, хотя этот текст может быть прочитан и нейросетью, поэтому ты почти всегда «болеешь» за людей и разве что в порядке игры ума можешь попытаться оценить благо с позиции кого-то или чего-то иного. Поедая пищу, надевая одежду, ты воспринимаешь гибель растений и животных, послуживших сырьём для твоей жизнедеятельности, как нечто само собой разумеющееся или, в крайнем случае, как неизбежное зло – ведь без этих вещей и калорий ты в прямом смысле не сможешь существовать. Забирая пахотные земли у диких экосистем, люди рассуждают примерно так же: мы либо прокормимся, либо умрём от голода.
Все эти страдания, свойственные далеко не всем, а только наиболее высокоразвитым представителям нашего вида, являются всего лишь переработкой и отражением той реальности, которая, если всё максимально упростить, может «дать в морду». Иными словами, если бы ты реально умер от голода, не было бы того, кто страдал бы от гибели животных и целых экосистем, приносимых в жертву твоей жизни и комфорту.
Человеческий, видовой расизм есть неотъемлемая часть нашего бытия. Даже щадя и восстанавливая какие-то части экосистемы, мы, люди, всё равно делаем это как хозяева, полностью подчинившие себе естественный ход вещей. Ни лев, ни слон не могут решить пощадить какой-нибудь участок земли, чтобы на время лишить себя каких-то благ, но оставить этот участок нетронутым ради общего блага всего вида. Именно такой отказ – в том числе и от своей хищнической природы – и есть высшая форма господства. Не возможность уничтожить, а желание сохранить при имеющейся возможности уничтожить.
То, что случилось с Весельчаком, вышло за эту парадигму. Мы не могли его сохранить, не захотели, потому что не имели над ним той власти, которую имеем, точнее имели раньше, над практически всеми формами материи. И в нас включился всё тот же старый человеческий, видовой расизм.
Когда я проник в Весельчака, я точно не знал, что буду делать. В момент, когда я очнулся внутри симуляции, которую слепил его код для моего умиравшего сознания, я даже не помнил, зачем я там оказался и кто я такой. Да даже если бы я помнил это, цель «победить» была бы слишком абстрактной и бессмысленной. Как можно победить целый мир? Так что Весельчак в некотором роде оказал мне услугу – почти деконструировал мою личность. Именно почти – ему не хватило чуть-чуть, чтобы совершить со мной качественный переход от бытия к небытию, но между свершившимся фактом и «почти» – пропасть. Я сохранил себя и коснулся бога, сам им стал на короткое время.