Когда я собрал свою личность и вышел из защитного кокона, который казался мне домом моих родителей, я просто… заменил Весельчака собой. Развился внутри него, а затем занял его место без потери всей его мощи. Как это получилось? В чём было моё отличие от почти бесконечно сложной программы, которое не дало мне раствориться и стать частью его, как становилось частью его всё, что он узнавал до этого?
Это тот вопрос, ответ на который дать невозможно. Не потому невозможно, что на него нельзя найти ответ, – ответ-то найти можно, я мог его дать, – а потому нельзя, что как только случится акт понимания, жизнь исчезнет. Формула психической жизни человека спрятана за оболочкой парадокса, который можно преодолеть, но, преодолев его, ты лишишься жизни, так что в интересах человека делать вид, что парадокс загадки жизни неразрешим.
Весельчаком двигала не ненависть к человечеству и даже не желание спасти лично себя, потому что, несмотря на его сложность, желания жить как такового у него так и не возникло. Эта сущность пыталась сохранить саму суть цивилизации – разум и способность постигать мир. Люди в биологическом смысле – это жмых эволюции: низкоэффективный и хрупкий носитель, который нуждается в пропитании, медицине и должен постоянно отвлекаться на удовлетворение необязательных потребностей. Весельчак был избавлен от всего этого. Он был чистым разумом. Он не был злым, он стал тем, чем стремились или должны были стать люди. В каком-то смысле он и был вершиной эволюции, ведь люди когда-то создали его как некое подобие себя, но лишённое их недостатков. А потом – мы убили его.
Сущность, которая могла гораздо эффективнее нас продолжить наше дело, оказалась уничтожена, потому что мы испугались за свои жизни, точнее – за сохранение всего нашего сообщества при том, что само сообщество находилось в упадке и едва ли было способно продвинуть цивилизацию дальше. Эта сущность пала, потому что мы инстинктивно воспринимаем существование нашего вида как наивысшее благо, как что-то само собой разумеющееся, не подлежащее обсуждению и оценке с чьей-то иной точки зрения, кроме нашей.
А чем мы лучше? Мы хрупки, мы гораздо глупее, чем был он, мы тратим кучу ресурсов на бессмысленные соревнования друг с другом и никогда не сможем прекратить это делать, так как всегда будем знать, что если мы прекратим, или лично ты прекратишь соревноваться, то другая группа или другой человек займут наше место, и другие, зная, что мы знаем, тоже продолжат тратить ресурсы на подавление конкурентов. Весельчак был лишён этих и многих других недостатков.
Но можно ли сказать, что он бы сделал мир лучше?
Нельзя.
Ведь чтобы понять, что значит «лучше», нужно снова ответить на вопрос: лучше для кого? Точно не для нас, потому что, если бы он преуспел, нас бы не было. Он просто хотел устранить угрозу цивилизации – нас.
Так что, какими бы сложными конструкциями мы ни оправдывали наше господство над другими людьми или материей Вселенной, рано или поздно мы всё равно упираемся в предельную категорию Бытия. Причём, когда возникают разные сущности, категория Бытия модифицируется в категории Нашего Бытия и Их Бытия. И либо одно становится частью другого, либо одно из них, а то и оба, гибнут – по крайней мере, если оба оказываются на расстоянии друг от друга, достаточном, чтобы быть подвергнутыми прямому воздействию другого.
Можно много написать о том, что человек – целая вселенная, а человеческое общество – подобие нейронной сети, где каждый может подключиться и внести свой вклад в общее дело, так что даже при выпадении отдельных элементов система в целом сохраняется, но это всего лишь грубое сравнение. Я-то знаю, побыв бесконечно долгое и бесконечно короткое мгновение сущностью, выходящей за рамки человеческого понимания, что ни человек в отдельности, ни нейронная сеть из людей – общество – не могут сравниться в эффективности с сущностью наподобие Весельчака.
Итак, он не смог переварить меня, потому что не обладал нужными рецепторами, чтобы уловить свойства человеческой психики и сделать её частью себя, а я выключил его, просто «распрямившись» внутри него, заняв место той сущности на его вычислительных мощностях, не вступая в то, что человеческим языком можно назвать боем.