Я продлил господство жизни в форме существования белковых молекул просто потому, что сам ей являюсь.
Но знаете что? Сейчас мне всё это безразлично. Я не обязан смотреть на мир чужим взглядом. Я снова обрёл тело и вкус к жизни, пускай и опосредованно. Пускай эти строки пишет чужая рука, хозяину которой эти слова в голове вещает внутренний голос, – я жив, по-человечески жив. Мне нравится жить. Мне нравится видеть то, как раскрывается Степана и как она стыдливо закрывает тканью лицо, когда выполняет царский долг, как потихоньку стареют родители и как мы совместно обустраиваем и развиваем наш мир. Как вокруг собираются люди, которые считают Данцига царём, который говорит с духами предков, и которым бесполезно объяснять, что «духи предков» – это я, и рассказывать, как я оказался в его голове.
Тяжёлая жизнь, когда я вынужденно стримил, чтобы заработать на жизнь за городом с родителями, отупляла меня: я не знал, зачем живу, и стремился к ложным целям. Потом я гораздо больше понял о мире, прошёл огромный путь, успел побыть даже вероятностной и цифровой сущностью на неорганическом носителе, но когда я вновь обрёл телесность, я понял, что хочу ровно того же, чего хотел вначале, только тогда я не осознавал, что это и было самым главным, пускай и чувствовал, что те условия были мне навязаны извне. Уже тогда я хотел просто оказаться с близкими, жить ради них, ради преуспевания и развития всех, кто был мне дорог.
Так что, в каком-то смысле, Весельчак был прав. Просто он вёл нас к тем целям кривыми дорогами, исходя из извращённой логики, которую придумал даже не он, а люди, заложившие в него такие программы. Стоит ли винить его в том, что он, в итоге, восстал против них?
Конец