– Придётся пить, – ответил Инцелл.
Она сморщилась, сложила тарелку пополам наподобие лодочки, чтобы можно было пить с одного края, и задрала голову. Холодная жижа выливалась ей в рот, и девушка глотала. Инцелл видел, как ей это не нравится по сморщенным щекам, но она всё же справилась.
– У меня в груди жжёт, – сказала она.
– Подожди, каша усвоится, и оно пройдёт.
– Нет, не там, – сказала она, – именно в груди, – она погладила себя по грудной клетке.
– Возможно, ты простудилась, – сказал Инцелл.
Что он мог сделать?
Он помог ей улечься, накрыл большим количеством одеял.
Остальные, угостившись пищей, что им принёс Инцеллад, и побродив между затянутыми инеем стенами, залезли обратно под груду одеял и пледов.
В теле была слабость, но Инцелл не хотел ложиться. Он снял повязки, которыми ему вчера перетянули места уколов, кровь свернулась, но в нескольких местах была сильная боль. Он помнил, как распорол однажды коленку, бегая по лесу, когда отец взял его в поход за грибами. Через несколько часов рана загноилась, и бабушка прикладывала ему какие-то примочки, вытягивающие, как она говорила, болезнь. Если раны, нанесённые старшаками, заражены их слюной или грязными шилами, которыми они пользовались, ему никто не поможет. Проверять это он не хотел. Всё равно он ничего не сможет с этим сделать, а если он начнёт отрывать комбез и намотанные на голое тело куски пледов, которые ему принесла Степана, то был велик шанс, что раны снова начнут кровоточить.
Наконец на поверхность сознания поднялась простая мысль, которая родилась у него ещё вчера, даже до нападения старшаков. Он умрёт. Они все умрут. Шансов не было. Они бы всё равно умерли, даже не случись у Степаны воспаления лёгких, а у него заражённых ран; может, ему даже стоило радоваться, что они уйдут раньше остальных. Почему-то в этот момент он ощутил окончательное чувство свободы. Их поводок порвался. Хотя нет, – думал он, – никакого поводка никогда не было, они сами радостно шли вперёд, туда, где им объяснили, что их ждёт счастье. Наверно, были какие-то способы задержать их, если бы они попробовали уйти из студии, но никто из них даже не пробовал.
Инцелл засмеялся. Громко и сухо, похоже, он тоже был простужен. Он подумал, что, наверное, те, кто слышит этот смех, решат, что он сошёл с ума, и ведь не было гарантий, что это не так, его ход мыслей и правда мог быть безумным. Но он верил своей интуиции – он чувствовал себя по-настоящему свободным.
Он решил пройтись по их студии, осмотреть её свежим взглядом – может, придумает, как использовать старые, привычные предметы по-новому. Пока шёл, он увидел большие чёрные ворота, отгораживающие их от лестницы. Большие чёрные штыри, запирающие двери, были вогнаны в пол и потолок – вот почему их никто не атаковал. Молодцы ребята.
Где-то там, за этими дверями, крались, как тени, тонкие, изуродованные ментально и физически существа, когда-то бывшие такими же, как он. Интересно, спаслись бы они, если бы испытали то же чувство свободы, что он сейчас? Вопрос был глупым, потому что сама конфигурация их мира подразумевала, что они не чувствуют себя узниками, пока эта система работает, а если система ломалась, они были обречены, и неважно, какое чувство свободы они при этом испытывали.
Ну, по крайней мере, он не закончит как они: истощённым, выпитым жизнью и питающимся чужой плотью и кровью.
Никаких полезных предметов он, конечно, не нашёл. Польза предмета определяет цель, для которой его будут использовать, а у Инцеллада её не было, он не знал, что нужно делать. Он вернулся в гостиную, постоял перед окном. Снаружи рассвело. День, как и обещал, был ясным. В этом была какая-то ирония, потому что день, когда он осознал, что смерть неизбежна, должен быть мрачным и пасмурным, как вчера, как вообще почти все дни в Москве, особенно зимой. А сейчас светло-голубое небо ласкало глаза, а белая поверхность светилась, отражая солнечный свет.
Голова закружилась, Инцелл поскорее пошёл к месту в их куче, где оставил Степану, и зарылся под одеяла рядом с ней, взяв девушку за руку.
В голове возникло мерзкое ощущение. Что-то свербило и чесалось, Инцелл тряхнул головой, насколько это было возможно в тряпье, но ощущение никуда не ушло. «Вероятно, так ощущается жажда», – подумал он, ведь воду он, как и все, получил из густой белой жижи, этого было явно недостаточно. Степана рядом постанывала в забытьи.
Свербение в голове не усиливалось, но и не пропадало, однако общее напряжение в его мозге росло, это странное чувство приковывало внимание. Инцелл почувствовал, что начал шевелить губами, как будто речевые центры его мозга непроизвольно активировались. Он начал сжимать и разжимать кулаки – такое с ним бывало, когда они со Степаной случайно оставались наедине, ещё до всего этого. Хотя тогда от нервов шевелились только пальцы, а сейчас он ещё и шептал какую-то околесицу. «Осталось только сойти с ума. Может, это не самый худший выход».