Свет яростно впился в мозг, преодолевая естественные преграды – веки и руки, которыми он зажал глаза. Сознание металось в попытке укрыться от мгновенного шока. На периферии восприятия метались всполохи диких криков, люди визжали. Вопили все: мужские и женские голоса сливались в атональную какофонию. Крики были такими пронзительными, что надпочечники сжались в спазме, впрыскивая в кровь адреналин в ненормальном объёме, подавляя сознание.
Капсула резко дёрнулась, на него что-то свалилось. Это что-то вопило и копошилось. Оно дёргалось и мазало его какой-то жидкостью – мочой, судя по запаху.
Букет странных, не связанных с развернувшимся хаосом мыслей расцвёл в голове Инцелла, главной из которых была мысль о том, что мир – это то, что мы воспринимаем. Но в некоторых людях есть что-то, что позволяет думать о мире в отрыве от сигналов, которые в данный момент принимает тело. Сейчас его мозг выжигал сплошной, без лучей и граней, белый свет, вокруг царил сенсорный хаос, но какая-то защищённая капсула внутри него позволяла мыслить о себе и о происходящем отстранённо.
Однако прямо сейчас ничего конструктивного он помыслить не мог. Природа контроля восприятия при помощи импланта в действительности не увеличивала количество световых фотонов, улавливаемых глазными хрусталиками, – она обостряла обработку информации, передаваемой в мозг глазными нервами. Но эта мысль никак не облегчала физическое страдание и не избавляла от выжигающего мозг вездесущего сияния.
Кабину жёстко тряхнуло, невидимая сила прижала орущих пассажиров к противоположной движению стенке. Вероятно, сработал протокол эвакуации, и скорость движения стала далёкой от уровня комфорта. Капсула стремилась доставить их в конечный пункт как можно быстрее. От перегрузки в сплошном свете должны были появиться мушки и цветные пятна, но их не было – ещё одно доказательство того, что свет не бил в глаза, а был следствием предельного возбуждения глазных нервов и зрительных участков мозга.
Помимо шока и внутреннего островка отстранённости внутри себя, Инцелл с удивлением заметил искорку злорадства. Ему удалось нарушить блаженство этих небожителей, хотя он этого и не хотел.
Кабина резко затормозила. Раздалось шипение – звук, с которым открывались двери. Руки с тонкими пальцами подхватили его и выволокли наружу. Свет вернулся к нормальной яркости. По мере вытаскивания корчащихся тел из кабины вопли стихали, но шокированные обитатели станции продолжали плакать и стонать. Инцелл вспомнил страх не откупиться, обморожения и атаку старшаков. Он был гораздо сильнее этих людей, несмотря на то, что был ещё почти ребёнком.
Собравшись с силами, он поднялся. Те, кто эвакуировал людей из кабины, были одеты в уже знакомую серую униформу. У Инцелла возникла догадка. Воспользовавшись суетой вокруг хлюпающих носами тонкокостных великанов, он подошёл к открытой кабине и заглянул внутрь. Его нервы были напряжены – он ожидал светового удара, но ничего не произошло, и тем не менее ещё один кирпичик знаний об этом мире он отложил в своей памяти, а точнее два.
Первое: он может менять восприятие пространства не только для себя, но и для окружающих, как сделал тот, кто настроил ему навигатор.
Второе: изменения в одном сегменте станции не распространяются на другие, то есть части станции автономны. Но последнее касалось только настройки массового восприятия. Он вспомнил, как, пытаясь поменять для себя восприятие света, посмотрел на силовой контроллер под потолком транспортной капсулы – этим-то он и «облучил» остальных пассажиров.
Тут неожиданно для себя он сделал третий вывод: восприятие можно было менять не только для всех, кто находился в соответствующем сегменте станции, но и для каждого индивидуально: он всё ещё видел зелёный указатель, ведущий его к комнате, точнее к каюте Степаны.
Он отвернулся от суетящегося вокруг пострадавших персонала и пошёл вдоль зелёной линии, забавы ради снова пропуская её сквозь свой череп.
Наконец он подошёл к нужной двери. Точнее, к месту в стене, где предполагалась дверь. Инцелл не был уверен, что стук будет слышен внутри каюты, но всё же постучал: не врываться же к ней просто так. Ответа не последовало, и тогда он всё же открыл дверь.
Степана стояла рядом с кроватью и широко открытыми глазами смотрела на него.
– Извини, что ворвался, – сходу сказал он.
– Я не знала, как открыть дверь. Я только что встала.
Инцелл чуть удивился. Потом удивился ещё больше, а затем осознал масштаб разрыва в их понимании этого места и их ситуации. Инцелл знал ещё очень мало, но Степана вообще не понимала, где находится. Он успел прожить тут целую маленькую жизнь.