Выученный душевный эксгибиционизм приучил стримеров не стесняться ничего. Когда ты выворачиваешь наизнанку свои чувства за деньги, дальше ты уже не упадёшь, поэтому трансляция повседневной жизни даже не воспринималась как работа. Камеры были просто частью интерьера. Из нескольких десятков людей, живущих с ним в одном здании, один только Инцелл стеснялся постоянного наблюдения и по возможности отворачивался, когда ел, ходил в туалет или расслаблялся. Даже когда он просто чистил зубы, ему казалось, что где-то там, за спрятанной точкой объектива, кто-то смотрит, как он это делает. На него давила мысль о том, что кто-то всё время смотрит на него – кто-то, кого он не знает и вряд ли захотел бы узнать, встреться глядящий ему. При том, что он, в отличие от Степаны и других, не делал ничего, что могло бы заинтересовать их.
После пары лет жизни в этом месте работа стала для Инцелла делом более насущным, чем повседневность. Именно в моменты работы над своей подушкой он жил по-настоящему, мир вокруг был молчаливым, непонятным и глухим.
Стрим подушки – звучит просто. На самом деле, для хорошего стрима требовалось высочайшее сосредоточение. Чтобы представить бабушкину подушку, он садился в старое крутящееся кресло и крутился в одну сторону, вводя себя в лёгкий гипноз. Отзывы глядящих всегда концентрировались на его лице – кому-то оно казалось смешным, кому-то уродливым, но все сходились в том, что в моменты наибольшей концентрации Инцелл напоминал человека с каким-то синдромом, тормозящим интеллектуальную активность. Ему было мучительно стыдно от этой мысли. Но и тут, среди бедных, как ни странно, пики просмотров в такие моменты у Инцелла были выше, чем у той же Степаны, которая устраивала откровенные шоу со своим телом, стараясь тем самым угостить эмоциями не только элитных сенсиков, но и глядящий плебс. Инцелл умудрялся испытывать стыд и за неё.
Поужинав, Инцелл шёл по извилистым красным коридорам с высокими потолками, запирался в своей комнате и усаживался в засаленное блестящее кресло со стёртыми подлокотниками, прикладывал к бритым вискам мягкие гелевые подушечки, в сердцевине которых блестели крохотные усилители – они соединяли его имплант с мощным ретранслятором на крыше, зажмуривался до цветных кругов и начинал крутиться на своём стуле. Волнами, будто разматывая верёвку, он вспоминал свои детские ощущения, пропуская через себя как можно больше необязательных деталей – они помогали погрузиться в требуемое состояние. Несмотря на регулярность этих процедур, он каждый раз волновался. Волнение одновременно делало каждый стрим уникальным, потому что обостряло транслируемые чувства, но было в нём ещё кое-что, чего лучше было не допускать в стримы. Это был страх, что скоро он не сможет найти в себе нужные струны и не сможет спуститься на нужную глубину, чтобы дать сенсикам то, чего они хотели.Такой момент будет означать резкое понижение его доходов, что откроет прямую дорогу в старшаки.
Но пока у него всё получалось, и, дойдя до нужного места в памяти, он мог почувствовать мягкое прикосновение плотной ткани к виску и щеке. Потом – соприкосновение всё большей поверхности кожи с податливой поверхностью пухлой подушки. Уютная прохлада обхватывала и принимала его голову, оборачиваясь полукругом – от подбородка до макушки. Отдав свою свежую прохладу, набитая мягким пухом, гостеприимная, упругая поверхность впитывала тепло тела и уютно держала голову, убаюкивая, лаская, настраивая на сон.
Но перед сном всегда возникает это сладкое чувство, когда ты лежишь и смотришь в темноту, безнаказанно мечтая, отдаваясь самым сокровенным, несбыточным фантазиям. Не тем, что мы называем планами, а тем лишь, что мы сами считаем несбыточными, может, даже запретными. И этот уют, и эта безнаказанность, и комфорт темноты – не той, из которой за тобой кто-то наблюдает, а той, которая скрывает тебя от чужого присутствия, обволакивают, погружают, забирают.
Выныривая из трансляции, Инцелл почти слышал тягостный вздох своих сенсиков. Их было много, и они платили огромные деньги за его подушку. Возможно, он мог бы заставить себя вести стрим подольше, но понимал, что достаточность есть следствие контраста с дефицитом, поэтому не позволял себе уходить в эти ощущения слишком надолго.
Обычно после стрима Инцелл принимал паровой душ и сразу ложился спать. В душ идти не хотелось, потому что состояние, в которое он погружался, настраивало на сон его самого, но он всё же различал стрим и реальность и заставлял себя выполнить обязательные гигиенические процедуры.