Возможно, его внутреннее напряжение каким-то образом передалось девушке: она уложила подбородок на его грудь и внимательно всматривалась в его лицо.
– Ты чего? – спрашивал её взгляд.
Инцелл, не осознавая этого, глубоко вздохнул. Разница в давлении информации, где его распирает от всего понятого, а Степана даже не представляет масштаб творящихся бед, связывала язык и атрофировала способность формулировать мысли.
Неотвеченный вопрос продолжал висеть, становясь всё материальнее. В голове Инцелла на него булькало и постепенно укладывалось всё то, что он не успел рассказать Степане вчера. Возможно, родители уже были в числе тех, кого нет в живых по его вине. Он с омерзением прогнал от себя вспыхнувшее было чувство зависти: родители Степаны давно мертвы, ей не о чем волноваться.
Молчание стало плотным и невыносимым, но прорвать эту плотину он всё равно не мог. Из ступора его вывело постукивание пальчиков девушки по его животу.
Инцелл оторвал голову от подушки и ощутил, как кожа на шее собралась в плотные складки. Он попытался сесть, но Степана надавила ладонью на живот. Он выдавил улыбку. Степана нахмурилась и слезла с него.
Инцелл сел на кровати, особенно сосредотачиваясь на том, как ставит онемевшую ногу, и стал ждать, пока кровь не заполнит изголодавшиеся по кислороду и микроэлементам ткани. Какое-то время, пока не прошёл сенсорный шум, он старался не шевелиться, чтобы не усиливать неприятные ощущения, но девушка не позволила ему дождаться восстановления. Вспышка гнева из-за неожиданной атаки сменилась весёлостью, когда он обернулся и увидел любопытствующее лицо Степаны с саркастично поднятой бровью и поджатыми набок губами.
Инцелл вскочил, прихрамывая и морщась от сенсорного шума, поднял подушку с пола здоровой рукой и с силой швырнул в девушку. Она поймала подушку на лету.
Он перекатывался с пятки на носок, проверяя, не повредил ли ногу, когда спросонья вскочил и упал. Боли не было.
Инцелл провёл пальцами по носу.
– Мда-а, – сказал он.
Помолчал и с шипением выдул воздух сквозь зубы.
Он нерешительно присел на кровать и, предварительно узнав у девушки, что «вчера» было шесть часов назад, начал сбивчиво пересказывать ей всё, что узнал об этом мире от Трухана.
Собственный пересказ настолько увлёк его, что Инцелл не заметил, как встал с кровати, заказал у кормушки воду, выпил её, а потом начал расхаживать по комнате вперёд и назад, сминая пальцами бумажный стакан, который привычка требовала бросить в утилизатор.
Когда он добрался до новостей о гибели мира, он на секунду притормозил и тихо произнёс:
– Мои родители… там.
Говорить дальше ему расхотелось. Он посмотрел в глаза Степане и увидел в них тревогу и сочувствие, но не страх. Инцелл не хотел заражать её этим чувством. Как он скажет ей, что должен отправиться внутрь машины, что он оставит её в одиночестве?
– Степана, – начал он и запнулся, потому что уже всё рассказал ей, – мы находимся на станции и…
– Я это заметила.
Ей страшно, понял он. А ещё он снова понял, что ведёт себя эгоистично.
– …и эта станция сейчас падает на Землю.
Повисла тишина. Они постояли друг напротив друга какое-то время, и Степана как-то резко, ничего не сказав, повернулась к кормушке и сделала заказ. Инцелл молча наблюдал за этой сценой. Судя по запаху, это был горячий шоколад. Изящной ручкой она забрала стакан с подноса, села на край кровати и сделала глоток.
– И что они от тебя хотят?
Инцеллу показалось, что подчёркнутое местоимение «тебя» в её вопросе может быть злой иронией, что было бы вполне в её духе, но не теперь. Сейчас у них уже слишком многое было за плечами, и ситуация, в которой они оказались, не располагала к подколам.
Инцелл помолчал.
– Я должен внедриться в этого Весельчака и отключить его.
Жест, который она сделала рукой в воздухе, точнее любых слов передал разношёрстные послания: «А поконкретнее? Продолжай. Почему они сами не смогли этого сделать?»