– Мои стримерские навыки и кое-какие личностные особенности должны помочь в этом, – сказал он, скрыв тот факт, что ему придётся самому стать машиной.
– Но, по твоим словам, эта станция сконструирована, чтобы обходиться без большого количества электроники. Как они планируют это провернуть?
Инцелл понял, что известный ему откуда-то метод вранья, когда мешаешь ложь с правдой, с умными людьми работает не слишком эффективно, и ему пришлось опуститься до прямой лжи:
– Мне придётся спуститься на Землю, – сказал он.
Реакция Степаны заставила его глубоко пожалеть об этом неуместном вранье.
Девушка бросила стакан на пол и одним прыжком подскочила к нему. Она толкала его, била по груди кулаками, бормоча со скоростью, из-за которой он ничего не мог разобрать. Из обрывков зажёванных слов, вырывавшихся из сдавленного горла Степаны, он разобрал только, что он не смеет делать этого, что это не их вина и им следует убраться куда-нибудь подальше отсюда, где ими не будут пользоваться в своих целях люди, которым они ничем не обязаны. Всё, что он мог возразить ей, – это то, что его родители там, внизу, но ей не было дела до людей, которых она не знала и не могла оценить их важность для него, потому что своих родителей она не помнила.
Инцелл настолько опешил, что даже не догадался просто обнять её. Он стоял с опущенными вдоль тела руками, глядя через голову Степаны на коричневую лужу шоколада, медленно растекавшуюся из брошенного стакана. Почему-то ему очень захотелось подобрать этот стакан и как можно скорее опустить его в утилизатор. Это навязчивое желание было защитой от непривычных, взрослых эмоций девушки, которую он в какой-то мере предавал. Кроме того, он соврал ей, а она всё равно отреагировала так, будто он сказал ей правду – что он уйдёт из этого мира, так что, когда правда откроется, ей придётся пережить это вновь.
Волна эмоций девушки была настолько больше него, что он закрылся, испугавшись этой боли и горечи.
Наконец, он неловко обнял её и прижал подбородок к её макушке. Руки гладили её спину, в глазах щипало.
– Мы ничего больше не можем сделать, – сказал он, морщась от болезненных спазмов в горле, – мы здесь не по своей воле, а по их милости и делать мы можем только то, что нам скажут, иначе мы тут просто не нужны.
– А зачем вообще что-то делать?
«Потому что тогда тебе разрешат остаться, и у тебя будет шанс на лучшую жизнь», – хотел ответить Инцелл, но промолчал.
За несколько минут в объятьях Инцелл мысленно пролистал свою короткую сознательную жизнь и понял: то, что ему предстоит, – самый значимый поступок.
Мир всё время что-то отнимал: свободу, семью, теперь Степану и саму его жизнь. И вдруг стало ясно, что в такой ситуации лучше самому отдать то, что требуют, не дожидаясь, пока мир вырвет это силой.
Отдать по доброй воле и с пользой для тех, кого он любит.
Теперь ход делает он.
Вслух он сказал:
– Мы не можем изменить то, что от нас требуется сделать, но мы можем изменить своё отношение к этому.
– И что тогда?
– Тогда мы уже не те, кого тащат, а те, кто ведёт.
Их физический контакт прервался. Секунду назад им обоим казалось кощунственным отпустить друг друга, но высказанная мысль придала им сил.
– Что именно они пообещали тебе? – спросила Степана.
– Что обеспечат тебе и моим родителям безопасное место. Вы сможете побыть здесь какое-то время, а потом, когда всё уляжется, вам помогут на Земле.
– Но где гарантии, что они сдержат слово?
Инцелл не мог решиться сказать ей, что гарантией будет он сам, его способность справиться с великой угрозой человеческому виду, что он и его наниматели находятся в смертельной зависимости друг от друга. Он отступил от неё на шаг и посмотрел в прекрасные глаза девушки.
– Я люблю тебя, – сказал он.
Просто сказал. За этими словами не последовало ни поцелуя, ни объятия, но после того, как они прозвучали, в его сосудах будто разлилась чистая, не поддающаяся замеру энергия, благодаря которой он почувствовал, что может преодолеть всё. Ему казалось, что он может проткнуть пальцем стену станции, если захочет.
Из глаз Степаны в обратном направлении шли лучи той же силы, что он ощущал внутри себя. Они, словно две звезды, летевшие в мёртвой пустоте, вышли на взаимные орбиты, свалились в гравитационные колодцы друг друга и продолжили нестись, только отныне будучи навеки связанными, освещая пустоту обоюдным танцем вращающейся неиссякаемой мощи.
Мгновение перехода в это новое состояние взаимной открытости закончилось. Эйфория ушла вместе с огненным потоком в жилах, но внутри осталось чувство наполненности, осознание своей силы, своего права на действие и того, что в этом мире есть то, ради чего стоит рисковать.