Степана повернула к нему голову. Инцелл старался игнорировать её взгляд.
– Причины?
– Причин много, но результат всегда один: у нас не получалось стабилизировать личность, погружённую в машину. Загадка человеческого «я» осталась неразгаданной до конца, несмотря на все усилия и технические возможности прошлых поколений. Мы можем оцифровать данные, содержащиеся в мозге человека, но чего-то всё время недостаёт. Человек – не то, что он узнал или чему научился. Личность не описывается перечислением сколь угодно полного массива битов данных о судьбе человека.
Пальцы Данцига сжимались и разжимались. Инцелл поднял глаза на его лицо, и ему стало не по себе. Глаза говорившего близнеца моргали по отдельности, вразнобой; с ним явно что-то было не в порядке. В физически ощутимой тишине его мимика и судорожные жесты выглядели как жутковатый ритуал. Секунды тянулись противоестественно долго. Инцелл скосил взгляд на Степану. Лицо девушки, как ни странно, успокоилось. Ему показалось, что она буквально впитывает эту слабость – слабость одного из тех, кто управляет их жизнью. Инцелл подумал, что пусть лучше так, чем если она догадается, что именно его ждёт в ближайшие часы или… минуты?
Он должен был сам сказать ей. Ещё там, в каюте. Но не захотел. Пускай эта пауза продлится как можно дольше.
– Извините, – Данциг вышел из своего лимба. – Со мной такое бывает. Брат помогает с этим справиться.
И Инцелл понял, почему этих двоих не смогли использовать, чтобы победить Весельчака. Они были созданы несовершенными. Аномальный интеллект, или что там им выкрутили, особое, расщеплённое на двоих сознание, физическая сила и другие улучшения, выведенные в этих искусственных людях, перечёркивались каким-то серьёзным дефектом, который сводил их роль до функции фактических управляющих станции, до прослойки между древними людьми и персоналом.
Молчавший почти всё это время коренастый безопасник вдруг резко выпрямился, словно его ударили: вероятно, получил сообщение на имплант. Он посмотрел на Инцелла и без дополнительных объяснений приказал:
– Пойдёмте.
Мускулы Инцелла напряглись, тело само включило моторные механизмы, выполняя команду, но он волевым импульсом выбил себя из инстинктивного автоматизма, в который его вверг приказ старшего. Условие было наготове ещё до того, как он сообразил, что сейчас скажет:
– Я хочу увидеть родителей. Сейчас.
Его кулаки непроизвольно сжались, выдавая внутреннее напряжение и готовность к отпору, но, к своему удивлению, он услышал:
– Мы как раз туда и идём.
Глава 13
За кулисами разговора шла своя работа. Внутри у Степаны крутились вихри эмоций, которых она раньше не испытывала. К привычной борьбе за выживание, сопровождавшей её с детства, добавилось нечто, требующее отдачи в пользу другого, но не ради себя, как во время стримов, когда она одаривала ощущателей выдавленными эмоциями, а в конечном итоге – ради этого самого другого. Было странно чувствовать, что чужое счастье приносит больше радости, чем собственное.
Степана наблюдала за своим незрелым, смешным и нелепым сверстником, в которого так неожиданно влюбилась, и видела в нём человека, ради которого готова пожертвовать всем. Его непробиваемый, наивный идеализм раздражал её, как и раньше, даже сильнее, но она нашла в нём опору и смелость, которых ей самой не хватало: смелость поставить на кон себя ради чего-то несуществующего на самом деле, что нельзя потрогать, – ради блага других людей.
Она ощущала глубокую, почти физическую связь с ним, неловко стоящим в окружении превосходящих его во всех смыслах людей. Его сила придавала силы ей самой, и мысли об откупе, вокруг которого раньше крутилась вся её жизнь, казались теперь какими-то смешными и нелепыми, не серьёзней высохшей сыпи. Ведь откупаться ей, по сути, было незачем. Родителей она не помнила, никакой другой жизни, кроме стримерской, не знала. Одинокая и до странности идеальная жизнь, которую она держала в голове, мечтая об откупе, сейчас представлялась ничем, ничего не значащим фантомом. Всё, что ей было нужно, находилось в этом помещении, рядом с ней.
С момента, как они оказались на станции, прошло совсем немного времени, но там, в московской студии, это время никто бы и не заметил: оно растворилось бы в одной, тянущейся из ниоткуда в никуда, линии. Здесь, на станции, события неслись слишком быстро.
Она точно не знала, сколько прошло с тех пор, как они спаслись от жутких старшаков, но это ощущалось как целая жизнь. Новые люди, новые знания, огромный мир, который обрушился на них, одновременно демонстрируя собственное бессилие.