Потом они вместе сползли на пол, вслепую и торопливо выбираясь из шуршащих комбинезонов. Дальше всё превратилось в один непрерывный, стыдно-счастливый поток ощущений: сбивчивое дыхание, тёплые ладони, неловкий смех, когда кто-то из них задел локтем край кровати, тихий шёпот, от которых становилось только горячее. Они впервые позволили себе быть настолько близко, и это почему-то не пугало, а казалось правильным, как будто так и должно было быть с самого начала.
В какой-то момент мир за пределами каюты исчез. Не было ни станции, ни развинченной Земли, ни Весельчака – только узкое пространство, в котором уместились двое, их дыхание и рассеянный свет. Время стянулось в тугое кольцо и перестало идти.
Когда всё успокоилось, они лежали рядом, слушая, как постепенно выравнивается дыхание. Степана уткнулась лбом ему в плечо, Инцелл обнял её за талию, и казалось, что если не вставать и не открывать дверь, то так и можно будет прожить остаток жизни – в этой маленькой, тихой капсуле, где наконец-то никто ничего от них не требует.
Когда всё кончилось, у обоих синхронно возникло чувство, будто кто-то стоит за дверью каюты.
Степана наблюдала, как Инцелл одевается, затем поднялась сама и быстро влезла в тихо шуршавший комбинезон.
Когда настало время выходить, оба, не сговариваясь, остановились перед утопленной в стену дверью. Степана заглянула Инцеллу в глаза и увидела там бескрайнюю грусть. Она сама чувствовала горечь, но не была готова смириться с будущим. Для неё ничего не было предопределено, и фаталистичная беспомощность Инцелла вдруг вызвала в ней вспышку гнева.
– Ты не обязан этого делать, – сказала она.
Инцелл обнял её, потом откинул волосы с её лба и поцеловал.
– Ты знаешь, почему я это делаю, – сказал он.
Она знала. И любила за это ещё сильнее, но при этом часть её внутри яростно восставала против этого решения.
Инцелл повернулся к ней спиной, и дверь с шипением открылась.
Степана шла чуть позади Инцеллада, удивляясь его уверенной походке. Такая уверенность даётся через абсолютную веру в то, что ты делаешь.
– Ты знаешь, куда нам двигаться? – спросила она, имея в виду совсем другое.
– Импланты позволяют строить маршруты на этой станции, – ответил Инцелл, как будто нарочно проигнорировав спрятанный в её вопросе смысл.
Она знала, что ей не следует идти за ним, но всё равно держалась чуть позади, не отставая.
Глава 14
Внутри у Инцеллада ворочалась тревога. Их со Степаной контакт стал настолько осязаемым, что он буквально ощущал её намерения. И дело тут было не в имплантах – те не передают таких тонких чувств.
Бунтарская душа Степаны, как обычно, кипела различными противоречивыми эмоциями, но среди них тревожно мигал красный огонёк отчаянной решимости. Проблема была в том, что он не знал, на что именно она решилась.
Оказавшись перед каютой, куда вёл его луч внутреннего навигатора, он не стал замедлять шаг и оборачиваться. Оборачиваться было поздно: всё уже решено. Его решимость по силе ничем не отличалась от решимости Степаны, но они различались по качеству: внутри него лежал застывший кусок стали, а в ней металось что-то жгучее, непредсказуемое и злое.
Он вошёл в каюту. Как и всё на станции, кроме пространства вокруг её роторно-гравитационного сердца, здесь всё выглядело минималистично и было расставлено плотно друг к другу. Он не знал, чего ожидал, но почему-то ему казалось, что последним пунктом его пребывания в этом мире должно стать грандиозное пространство с тысячами людей и обилием механизмов.
Небольшое, даже тесное помещение резко контрастировало с этим представлением. На большой тумбе с физическими переключателями стояла металлическая мачта с тёмными узлами камер, похожими на плоды деревьев. От тумбы тянулись неубранные провода, стянутые в толстые пучки, и сходились у прозрачной капсулы, которая и была центром этого помещения. Но даже эта капсула, его гроб, стояла в углу, а не торжественно – по центру.
Большие скопления проводов, чего он ещё не видел на станции, и видимая хаотичность приборов говорили о том, что это место не предусматривалось конструкцией станции изначально. Небожители готовили своё спасение впопыхах и без особой надежды на успех. Инцелл слегка опустил лицо и ухмыльнулся: так уж вышло, что он стал чьей-то надеждой.
Внутри уже были близнецы – Гданьск и Данциг. Инцелл забыл, кто из них кто, но прежде, чем кто-либо успел что-то сказать, позади Инцелла и Степаны вновь открылась дверь, и вошёл Трухан.