Он торопливо прошагал к пульту, за которым сидел один из братьев-клонов, что-то быстро ему сказал, клон понажимал кнопки, и стеклянный гроб принял горизонтальное положение.
Трухан повернулся и открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут в глазах Инцелла потемнело, возникла тошнота и то болезненное чувство лёгкости, которое он уже испытывал, когда Степана училась управлять имплантом. В уползающее сознание вклинилась движущаяся картинка: большие ботинки шагают мимо него, куда-то ему за спину, раздаётся крик, после чего сознание столь же резко начинает возвращаться.
Мысль о том, что натворила Степана, запараллелилась с другой, менее очевидной: близнецы – а те большие ботинки наверняка принадлежали одному из них – обходятся без имплантов. Их связь работает на ином принципе.
Придя в себя, он моргнул. Он сидел на полу, неловко подогнув ноги. Оглядевшись, он встал и спросил, что они сделали со Степаной.
– Её увели, – ответил Трухан. – Сразу с этим закончим: с девушкой всё в порядке, ей ничего не грозит. Мы хотели изолировать её перед тем, как ты пришёл сюда, но таблица вероятностей её паттернов давала неплохой шанс на благоразумное поведение с её стороны.
Инцелл, не скрываясь, хмыкнул.
– Как видим, благоразумие – не её сильная сторона.
– Смотря что вы считаете благоразумием.
Инцелл чувствовал себя свободным, как никогда. Впервые он отвечал, не опасаясь вероятного наказания и без желания нарочно ввернуть что-нибудь острое просто ради того, чтобы уязвить собеседника.
– Моё тело умрёт? – спросил он Трухана.
Но заговорил с ним Данциг:
– Тело не умрёт, – мы убьём его после того, как процесс трансплантации завершится.
Ему вдруг стало интересно: зачем делать его мёртвым, раз они обладают такими технологиями? Ведь они могли бы просто скопировать его разум в машину, цифровую среду или куда он там должен был попасть.
– Странно, что ты спросил только сейчас, – сказал Трухан, – и очень некстати: счёт идёт на часы, а может и минуты, пока инерция разрушения планеты не пройдёт точку невозврата.
– Разрушения планеты или угла вращения станции на орбите? – уточнил Инцелл.
– Это не так важно. Если станция погибнет, цивилизации в любом случае конец, так что сосредоточься на том, что лично ты можешь сделать, чтобы это предотвратить.
Отвечать на скользкую уловку Инцелл не стал. Он уже всё решил.
Но неожиданно подключился Данциг:
– Скопировать можно только информацию из мозга человека, но не личность как таковую. Были эксперименты, они заканчивались так же, как и те, где мы переносили сознание целиком: некое подобие автономной активности, основанное скорее на инерции перенесённого из черепа человека мышления, быстро останавливалось, оставались только биты информации.
– Но почему, раз вы убеждены, что моё сознание не растворится, вы полагаете, что копия моей личности всё же растворится? Может быть, она будет обладать теми же свойствами, что и оригинал?
– Ты знаешь, что такое тождество? – спросил Данциг.
Инцелл понял, что вопрос риторический: тот знал, что он не знает.
– Это равенство, которое верно при любых значениях переменных. Разумеется, мы не можем наверняка знать, сотрётся ли копия твоей личности, но времени на эксперименты у нас нет. При копировании такого колоссального количества данных мельчайшие ошибки приведут к существенным изменениям, иными словами, твоя копия не будет точной на сто процентов. Тогда нарушится твоё внутреннее тождество, которое и делает тебя уникальным. Представь структуру, состоящую из переплетённых волокон. У большинства людей концы этих волокон свободно болтаются, цепляясь за различные идеи и представления о мире. Большинство людей ассоциирует себя с группой других людей, с родом деятельности или чем-нибудь ещё. Раньше люди ассоциировали себя с идеями, кто-то всерьёз считал, что они часть разумного замысла некой сущности, сотворившей вселенную. Люди мечутся из стороны в сторону, пытаясь завязать эти свободно болтающиеся концы с чем-то незыблемым. В твоём случае все концы завязаны между собой. Именно это мы боимся потерять при копировании. Инцелл невольно представил себя таким клубком: каждый нерв, каждое воспоминание завязаны на другие, и если выдернуть хотя бы одну нить, всё рассыплется. Поэтому туда отправишься ты. Не твоя копия, а ты сам. Ты окажешься внутри неорганического носителя, наиболее совершенного из имеющихся в нашем распоряжении. И именно так, через самоотождествление, благодаря своей неспособности смешаться с чем-то внешним, ты отключишь автономный разум, когда-то созданный людьми.