Инцелл засмеялся. Он понимал, что выглядит нелепо, но не мог остановить смех. В этот раз смех был не нервным, как когда он только что узнал о происходящем на станции и в мире, а вполне себе приятным, снимающим напряжение.
Отсмеявшись, он вытер слёзы.
– Это было самое понятное из всех ваших непонятных объяснений, – сказал он, не задумываясь, кому именно адресованы эти слова.
– Начинаем, – сказал Трухан.
– Что я должен делать?
– Раздевайся.
Пока Инцелл раздевался, Трухан начал рассуждение, по мнению Инцеллада совершенно неуместное.
– Ты молодец, что согласился, парень. Мы с тобой многое сможем сделать. В идеале мы построим новый мир, ты ведь останешься собой. Перекроишь мироздание по своему усмотрению, – Инцелл повернулся и увидел, что Трухан ему подмигивает. – Твоим родителям и Степане понадобится присмотр.
Тон оставался дружелюбным, но было ясно, что тот имел в виду: их оставят здесь, чтобы контролировать его, если он сохранит разум. А если нет… Тогда контролировать будет некого, да и некому – они все погибнут.
Инцелл разделся, перекинул ногу через борт капсулы, нога врезалась во что-то твёрдое, он чуть не упал.
– Медленно, – сказал Данциг.
Инцелл повторил движение более плавно, и нога погрузилась в жидкость, прикосновения которой он совершенно не почувствовал. Ни температуры, ни касания как такового – ничего.
Он закинул вторую ногу, при этом первая неудачно перекосилась, он сделал резкое движение, и первая нога застряла в жидкости, которая только что с лёгкостью пропустила его в себя.
Медленно и плавно.
Поочерёдно он погрузил в жидкость всё тело, часть за частью, стараясь не дёргаться, чтобы жидкость не затвердела и не схватила его. В голове шевельнулась неприятная мысль: если он начнёт задыхаться и попытается вырваться, он окажется обездвиженным, как муха в паутине.
Первобытный ужас лизнул внутренности холодным языком.
Подошёл Данциг, он нёс в руках стеклянную крышку. Инцелл слегка удивился, что подобная конструкция была лишена столь простого механизма, как автоматически закрывающаяся крышка, но потом вспомнил, что многое на станции было устроено так, чтобы как можно меньше зависеть от тонкой электроники.
Он внимательно смотрел на лицо Данцига, оно было доброжелательным, даже весёлым. Инцелл подумал, что это странно. Почему у него почти всегда весёлое лицо?
Скосив глаза, он увидел Трухана за работой. Тот что-то перещёлкивал на панели с физическими кнопками. Ещё один признак уязвимости электроники в мире, где угроза обитает прямо внутри твоих проводов и микросхем.
Гданьска видно не было. Инцелл попытался приподняться, чтобы увидеть второго близнеца, но крышка уже была в сантиметре от его носа.
– Опустись вниз, – сказал Данциг.
– Как я буду дышать? – спросил Инцелл.
– Как обычно.
Не дожидаясь усилия Инцелла, он надавил крышкой на его лицо, и Инцелл, со сморщенным от неприятного ощущения лицом, оказался под поверхностью.
Количество жидкости было подогнано так, что сверху не осталось даже тончайшего кармана с воздухом: выше уровня этой субстанции сразу оказывался тонкий прозрачный материал крышки, которой его только что вдавили внутрь его гроба.
Как жаль, что тут нет Степаны. Ему показалось, что они провели с ней непростительно мало времени. И с родителями… Он только увидел их и тут же ушёл. Ему следовало остаться с ними подольше, выказать свою любовь как-то иначе… Лучше…
Он стал задыхаться. Лёгкие откачали положенное количество кислорода из имеющегося в них воздуха и сигнализировали, что нужен новый вдох.
Руки сами упёрлись сначала в стенки, потом в крышку. Мышцы давили со всем возможным усилием, но прозрачный гроб не поддавался.
Он надеялся увидеть лицо Степаны. Это было опасно для неё, и они уже знали о её решимости, поэтому наверняка приняли меры, чтобы она сюда не попала, но отчаянная, иррациональная надежда пульсировала в голове в унисон с пульсирующими в конвульсиях лёгкими.
Вот так всё и заканчивается. В агонии и глупых мыслях. Самым острым было чувство сожаления. Оно жалило со всех сторон: незакрытые, незавершённые дела, диалоги, что-то ещё непонятное и туманное, существующее скорее из-за страха что-то упустить, формируемое мозгом из-за привычки к страху, дефициту всего и неспособности на что-то повлиять в своей жизни.
Степаны не было. В уголках глаз стало больно: слёзные железы выдавливали свой секрет в непонятную жидкость.
Из последних сил, перед тем как сделать роковой вдох, который его убьёт, он опустился на дно и резко выбросил руки вверх, чтобы выбить крышку. Руки сдавило. Самый первый страх стал реальностью, он застрял.