Чтобы сохранить камеры, я втянул их в корпус, это меня ослепило. Величественная планета – редкая, а возможно, единственная колыбель разумной жизни, летящая в пустоте вокруг своей звезды, – готовилась принять из космоса ещё одну разумную неорганическую жизнь. Этой жизнью, конечно, был я. Если бы мои чувства не изменились из-за специфики неорганического бытия, я мог бы почувствовать примерно то, через что прошёл Юрий Гагарин, только с позиции наоборот: первый человек, соприкоснувшийся с пустотой, а затем с земной бронёй своей кожей, пусть эта кожа сделана из неорганических материалов.
Только планета больше не была голубой, она стремительно неслась к состоянию, в котором пребывала четыре миллиарда лет назад: кипящая лавой, практически без твёрдой поверхности. Мне оставалось полагаться на точность расчётов людей, которые уже допустили столько ошибок, что это поставило их самих на грань исчезновения. Весельчак мог даже нарочно уничтожить интерфейсы для связи с ключевыми механизмами, чтобы свести вероятность атаки, подобной нашей, к нулю.
Надежда – очень человеческое явление. Она помогает совершать те поступки, которые были бы безнадёжными с точки зрения самого сильного ИИ.
Последние секунды на высоте, откуда видно, что Земля – неровный шар, мы нырнули в чёрный слой копоти, а затем вынырнули на той высоте, откуда едва заметно, что края планеты искривляются за горизонт.
Глава 16
Мелкая вулканическая взвесь в воздухе всё-таки присутствовала: она пригорала к краям сопел двигателей, но значительного ущерба не нанесла. Ниже плотных слоёв я выдвинул камеры по команде своего конвоира. По расчётам мы должны были оказаться в центре Мексиканского залива, двигаясь в направлении побережья Техаса. Когда старая аппаратура и датчики перестали сходить с ума из-за атмосферных аномалий, я определил наше точное положение и поделился данными с пилотом.
Под нами было тёмно-синее море. Волны, едва фиксируемые моими камерами с высоты тринадцать тысяч метров, при экстраполяции их масштаба относительно видимых деталей, оказались в среднем сорок метров в высоту. Видимая часть побережья была изъедена наползающим несколькими рукавами морем, известная линия берега исчезла и сдвинулась гораздо дальше относительно хранящихся в моей памяти карт прибрежных зон этого региона. Иными словами, катастрофа уже снесла тысячи километров суши и продолжала грызть континент, формируя новые очертания будущего мира.
В глубине опустынённого за последние полтора века региона находятся руины первого в мире вычислительного кластера, пригодного для поддержания высокоуровневых вычислений, годящихся для работы полноценного общего ИИ. Те первые модели не могут сравниться с Весельчаком, но то был первый качественный рывок, приведший нас, как человечество, к катастрофе. У меня отсутствовали данные, на которые опирались бы Трухан с остальными обитателями станции, принимая решение, что этот древний кластер будет лучшей точкой для входа, но я мог с высокой степенью вероятности предположить, что отсталая и разрушенная система могла не приниматься Весельчаком в расчёт, и если команда этого транспортника заставит её заработать хотя бы на долю секунды, то мне этого хватит. Конечно, их расчёт, если рассматривать его прямолинейно, неверен: Весельчак принял этот шанс в расчёт. Но он не мог физически устранить возможность взаимодействия с этим источником потенциальной угрозы для себя, поскольку большая часть летающей и иной техники находилась либо под контролем станции в сильно разобранном виде – очищенном от электронных «мозгов», – либо вышла из строя в период, когда Весельчак всё ещё выполнял возложенную на него задачу по «гуманной депопуляции» Земли. Даже в тот период, когда он вышел из-под контроля, он долгое время продолжал выполнять ту же функцию, прикрываясь ей, чтобы избежать внимания Трухана и его людей, чтобы дообучиться на детских мозгах, а в это время коррозия и прочие разлагающие процессы портили огромное количество бесполезной техники. План был простым, даже плоским; он наверняка стоял в ряду последних по степени опасности для нашего врага, но едва ли тот считал слишком вероятным появление в этой партии такой сущности, как я.
После приземления посреди чёрной, засыпанной пеплом пустыни, я снова погас. Процесс переноса моего ядра из корабля в робота вряд ли занял более десяти секунд, но я не существовал целую вечность. Гусеничный робот был неуклюжим, так что моим конвоирам приходилось подталкивать и тащить его из корабля: он застревал из-за слоя пепла, закрывавшего поверхность, и натыкался на неровности. Я помогал им при помощи встроенных в руки свёрл, ввинчивая их во внутреннюю обшивку и подтягивая себя к открытому подбрюшью. Выбравшись из корпуса, я чуть не лишился нового тела: упал, воткнувшись головой в землю. Моё сознание бы не пострадало, так как шарик с ним спрятан рядом с батареями робота, которые меня питали, но я бы лишился его камер, микрофонов и динамика, однако всё обошлось. Люди, пыхтя и потея, перевернули меня на гусеницы и протёрли оптику.