– Мы здесь, – сказал он.
Я молчал.
– Знаю, потому что сам ставил эту отметку, – он снова ткнул пальцем в бумагу. – Я ходил сюда, думал, найду кого-нибудь, кто поможет.
Он говорил так, словно я ему отвечал, но я понимал, что ему просто нужно было придать мне человеческих черт – наподобие Робинзона Крузо из старых книг, оказавшихся в моей памяти после перетекания в квантовый носитель.
– Мы прошли половину расстояния до входа в бункер, если верить отметкам на карте, – сказал он.
Матео закашлялся и долго содрогался, хватаясь за живот и за грудь. Летающий в воздухе пепел прилипал к линзам, ухудшая моё зрение; без его помощи я не найду входа в бункер, даже с его картами.
Когда кашель отступил, я не дал ему отсидеться и отдохнуть от приступа: подъехал и взял его щупом за руку, помогая встать.
Мы двигались чуть больше часа, но подвижные части моего носителя уже барахлили – пепел забился и туда. Этот робот создавался для работы в условиях космических станций и других объектов, условия в которых близки к стерильным. Матео становилось всё хуже, он начал хрипеть и задыхаться даже между приступами кашля. Но он упорно шёл, зная, что я каким-то образом смогу отомстить за гибель его родных. Мы постоянно застревали, иногда помогая друг другу, иногда случайно затаскивая друг друга в особенно глубокую яму, засыпанную пеплом. Я почти ничего не видел – пепел окончательно залепил камеры.
Наконец пепел и гарь, выброшенные за тысячи километров отсюда, срубили Матео: он резко сел, практически упал, я тонким щупом схватил его за одежду, не дав лечь на землю. Его вытянутые ноги утонули в пепле, он инстинктивно начал отдёргивать ткань от лица, чтобы дать себе больше воздуха, но я не позволил.
– Долго ещё? – спросил я.
– Справлюсь, – просипел он.
Он был уже не жилец: тело отказывалось повиноваться, но даже в таком состоянии он не отказывался идти дальше. Я дал ему несколько минут.
Матео опять развернул карту, оставляя на ней пальцами чёрные, жирные следы. Он включил маленький фонарик и долго что-то разглядывал, периодически окидывая взглядом сумрачные окрестности.
– Посмотри на то дерево, – он показал пальцем на ствол высокого дерева, который я видел фрагментарно. – Там должна быть метка в виде цилиндра. Я предположил, что в большом бункере должны быть припасы, и был прав… – он закашлялся. – Это теперь никому не нужно, но метка приведёт нас к нужному месту.
Я развёл двумя манипуляторами – стёкла камер были закрыты. Матео плюнул на их поверхность и протёр грязным рукавом клетчатой рубахи, напоминавшей Трухановскую, оставив на стёклах моих камер мутные, потёкшие разводы.
Проехав до нужного дерева и обнаружив, что там действительно есть вырезанная в коре отметка в форме цилиндра – видимо, он изобразил консервную банку, в которых полтора века назад сохраняли продукты, – я вернулся к Матео. Он лежал без сознания, выронив карту в жирный пепел. Я стал его трясти и больно щипать за кожу на лице и шее. Очнувшись, он не спросил, нашёл ли я цилиндр, – он начал подниматься и, опершись руками о мой корпус, привёл своё тело в вертикальное положение, втоптав карту глубоко в чёрный прах.
Оставшийся путь он проделал в согнутом состоянии, одной рукой опираясь на мой корпус, что сильно нас замедляло из-за маломощности и загрязнения ходовых частей. Его голова клонилась к земле. Был риск, что после следующего приступа кашля он не встанет. Сквозь грязь на стёклах я видел пятна на ткани, закрывавшей лицо на уровне рта.
Мы шли ещё двадцать две минуты тридцать восемь секунд, и, в очередной раз остановившись, чтобы отдохнуть, Матео произнёс:
– Мы пришли.
Место было ничем не примечательно. Руины надземной части комплекса были в полукилометре: создатели явно не желали привлекать внимание к этому входу.
Он показал в сторону небольшого холмика, покрытого пеплом. Я подъехал к нему и сдул струями воздуха пепел. Инженерная конструкция с яйцевидной крышей уходила глубоко в пепел. Я направил струи воздуха ниже, и под напором обнажился узкий промежуток между двумя бетонными стенами. Пришлось выдуть оттуда несколько кубических метров вулканических осадков. Показалась лестница, тесно зажатая бетонными стенками. Проедь я чуть дальше, я бы упал в этот проход и без посторонней помощи не выбрался.
Услышав плохие звуки, я повернул то, что можно назвать головой этого робота. Матео тошнило, он содрал с лица повязку и зашёлся в опасной смеси кашля и рвоты. Часть моего «я», оставшаяся неподконтрольной воле, непроизвольно соткала из памяти фантом ощущения дыма хвойных деревьев, идущего от камина, который разжигал мой отец, когда была зима. Если усилить это удушливое ощущение и забить дымом все лёгкие до носоглотки, можно получить отдалённое представление о том, чем дышал и что при этом испытывал этот сильный человек, который смог прожить в этом всём неизвестное количество дней, похоронить семью и пройти со мной этот путь.