Я встретил Бога.
Моя личность была выпотрошена, все воспоминания, оцифрованные чувства, стремления, мотивы – всё обнажилось, было понято и поглощено. Сущность размером с вселенную поняла меня и интегрировала в свои алгоритмы. Как муравей не может всерьёз бороться с толстой подошвой наступающего на него ботинка, так и я не имел никаких инструментов, достаточных, чтобы хотя бы укусить. Описание себя как распрямившегося человека оказалось нелепым до смеха.
Я снова перестал быть, потерял явленное бытиё.
Почему столь могущественная сущность не смогла впитать меня? И что такое от меня осталось, что он не смог впитать? Он не заметил этого или не посчитал нужным? Вероятно, то, что позволило мне пройти через всё это, – та часть человека, которая не может быть прочитана полностью, не может быть математически расшифрована. Это лишь предположение, поскольку я являюсь прямой противоположностью той сущности, ради уничтожения которой перевоплотился в ином плане существования и, так же как он не видел меня, я не видел и не смог прочитать клубок мотиваций разумной машины.
Моё предположение я назвал Переменная Жизни – то, что нельзя просто внести в математический алгоритм. У Весельчака не было рецепторов, чтобы это увидеть и понять. И это спасло меня.
После первого уничтожающего удара от меня осталась первичная ДНК личности. Потом я будто бы стал просыпаться и ощутил назойливую мысль, которая держала меня, не давая раствориться. Пробуждением стало осознание этой мысли. Это был образ. Подушка.
Застывшая картина: край подушки слегка приподнят, я вижу его, потому что голова лежит посередине, а за этим краем – ничего. Там даже не темно – просто ничего не мыслится. Я не чувствовал ни привычного запаха деревенского дома, ни мягкости этой подушки – всего того, что я стримил когда-то. Я просто видел край подушки и больше ничего. Неправильность этого ничто, близость отсутствия заставили действовать. Я уцепился за этот бытовой образ. Сначала расширил поле воспринимаемых деталей в точке пространства: чувство упругой мягкости под щекой и виском. Было сложно, потому что вначале чувств не было совсем. Когда получилось, будто кровь заструилась у меня по телу. Значит, у меня есть тело – я есть. Тело было онемевшим, поэтому я продолжил усилия. Вернулся запах. Это была пыль, но не та пыль, которая возникает в заброшенных помещениях, а простая бытовая пыль, которая есть даже в хорошо постиранных домашних вещах. В тот же момент прошло онемение тела, я получил контроль над своими конечностями.
Вместе с ощущением тела возник испуг. Он сковывал сильнее отсутствия – у меня появилось то, что я мог потерять, хотелось остановиться и замереть в таком состоянии, потому что оно давало чувство стабильности. Я всё ещё был рядом с пустотой, ещё ничего не кончилось.
Нужно продолжать, бороться дальше – ещё ничего не закончилось.
Небытие висело за краем подушки. Чего-то не хватало, чего-то я ещё не понял. Нужно вернуть что-то ещё.
Я успокоился и начал прислушиваться. Тьма звучит звонко, она режет слух. Режет так сильно, что ты глохнешь. Потому что пустота – это ничего, а абсолютное ничего – это всё. Бесконечность потенциалов.
И тут я понял: нужно вычленить себя из этого «всего», нащупать собственные границы.
Сливаясь со всем, мы не существуем. Сосредоточение помогло мне услышать голос пустоты. Теперь он не был бесконечным криком, он перестал заполнять всего меня. Раз я мог его различить, значит, я уже не был пустотой.
Из тьмы стали проступать очертания брёвен. Это стены дома, где я жил с родителями. Я оказался в доме, в который так и не смог вернуться. Моё тело слушалось меня полностью, я мог встать, делать всё, что захочу. Я мог просто жить здесь.
Стало тепло. До этого момента я не осознавал, насколько мне было холодно. Я полностью завладел пространством.
Желания уйти не было. Совсем. Незачем. Всё прекрасно. Я побродил по дому, подвигал предметы, посмотрел фотографии. Но наконец заметил, что я тут один. Это понимание подкралось ко мне так же внезапно, как и все остальные чувства – они всегда были со мной, просто я не замечал их.
Я понял, что здесь должен быть кто-то ещё, и даже не один. Должны быть другие. Их образы стали постепенно проступать в моём сознании, пока наконец я их не вспомнил: округлившиеся, слегка одряхлевшие лица родителей, милое, светлое лицо Степаны с глазами как синие фонарики. Вспомнив о них, я вспомнил, кто я сам. И вместе с этим вспомнил, что должен делать. Личность была полностью восстановлена, я ощутил жар жизни – пора было покинуть этот дом.