Это был последний якорь: я осмотрел стены, пыль, видимую в солнечном луче, пробивавшемся откуда-то сквозь окно, фотографии. Дом будто предлагал мне в себе остаться. Но я чувствовал – не понимал, а именно чувствовал, – что должен уйти отсюда, иначе здесь всё и закончится.
Я глубоко вдохнул. Стало свободно и хорошо. Я открыл дверь и шагнул наружу, приготовившись к сражению.
Но там не оказалось того, с кем я должен был сражаться.
Глава 17
Степана не могла найти себе места в своей каюте. Она не видела перехода Инцелла в новое состояние, но чувства горечи, утраты, несправедливости разъедали её, не давали покоя, подталкивали к действию. Она знала, что силы, которые контролировали эту станцию, которые использовали их так, будто они были расходным ресурсом – бумажным сырьём для комбинезонов и посуды, – были велики. Велики, но не безграничны.
И именно понимание того, что её действия не безнадёжны, что у неё всё ещё есть шанс что-то сделать, не позволило ей сломаться. Уверенность в том, что не только правда, но и сила на её стороне, толкнула её на путь открытого сопротивления.
Люди, которые жили на этой станции, не знали, что такое борьба, они не были готовы выступать в защиту чего бы то ни было. Исключением был лишь тот офицер охраны с его прихвостнями и сами хозяева станции – архитекторы того кошмара, в котором она родилась и выросла. Но и тех, и других было немного, а остальные были слишком разнежены.
Попытка сорвать перенос сознания Инцеллада диктовалась эмоциями. Она не хотела его терять, но всё равно потеряла, потому что действовала импульсивно. Остыв и подумав, она поняла, насколько глупым был тот выпад. Она понадеялась, что её намерения не будут считаны присутствовавшими там опытными пользователями имплантов и близнецами, у которых имплантов не было, но было кое-что другое. Это было глупо, и она потеряла Инцеллада. Но лишь отчасти.
Если процесс переноса прошёл успешно, во что ей отчаянно хотелось верить, потому что иной исход означал бы окончательную гибель Инцелла, то у неё всё ещё был шанс встретиться с ним и каким-то образом, она не знала каким, помочь ему.
Она поняла и ещё кое-что. Каким бы натренированным годами стримов ни был её мозг, а конкретно способность вторгаться в чужие цифровые пространства через имплант и вносить хаос в органы своих жертв, ей ничего не светит без союзников. В том плане, который у неё вызрел, было слишком много переменных и технических препятствий, без преодоления которых осуществление задуманного было невозможно. Она нуждалась в союзниках.
Идея, пришедшая ей в голову, сначала показалась дурацкой, если не сказать глупой, поэтому она её отбросила и сидела на кровати, скрестив ноги, сосредоточенно глядя перед собой и пытаясь понять, кто бы смог помочь ей с побегом и с поисками Инцеллада. Но как бы широко она ни забрасывала лассо поиска, мозг отказывался выдавать хоть сколько-нибудь вменяемое решение.
Тогда она поняла, что та первая безумная идея и была её единственным шансом.
Единственные, кто мог по-настоящему помочь ей здесь, – те странные клоны-близнецы. И ей казалось, она могла кое-что предложить им, что заставило бы их встать на её сторону. Но для начала ей нужно было забрать кое-кого, чтобы лишить Трухана и его инженеров тех, в чьём качестве она и сама находилась на этой станции.
Она вышла из каюты и направилась в каюту родителей Инцелла. Она уже спокойно ориентировалась на станции, так что поиск не составил труда. По пути она анализировала устройство навигации и догадалась, что каждый сегмент коридора – замкнутая система. Инцелл, кажется, упоминал что-то такое, но она не придала значения.
На секунду её взяла гордость за него – он сумел во всём разобраться в одиночку, сознательно пожертвовал собой ради неё и всего человечества, – но потом она представила его раздетое, мёртвое тело, плавающее в той треклятой банке с подведёнными к ней проводами, и запретила себе отвлекаться.
Эти люди пользовались ими как собственностью! Эти идиоты создали автономную разумную структуру и доверили ей управление Землёй – и всё ещё продолжали считать себя в праве распоряжаться чужими жизнями!
Она удалённо открыла дверь каюты родителей Инцелла и обнаружила их сидящими в обнимку в узком кресле. В их глазах застыло отчаяние людей, которые всё потеряли и не надеются что-то поменять к лучшему.
– Вы хотите спасти своего сына? – спросила Степана так прямолинейно, как это может сделать только решившийся на бунт молодой человек, который отбросил даже малую возможность компромисса.
Они нерешительно переглянулись. В Степане это вызвало раздражение: это были те самые люди, которые первыми должны были прийти к ней и задать этот же вопрос.