И приходил к выводу: да, так и есть. Но как конкретно можно видеть локализации, чувствовать, что ждет на той стороне, и не промахиваться – этого он не понимал и объяснить не мог. Понимает ли слепой, что такое изображение, а глухой – что такое звук? И сам нипочем не поймет, а уж другим и подавно не объяснит.
Успокоившись, Кирилл Денисович играл с Сергеем в шахматы и чесал спину взятым ферзем. Сергей никогда не был даже средним шахматистом, а теперь и вовсе зевал одну фигуру за другой. Одну партию чудом свел вничью, остальные продул. Еву боялись трогать – она целыми часами сидела, уставившись в одну точку. Хотелось думать, что она просто медитирует. Молчаливый пограничник по имени Борис незаметно отбыл куда-то, и Сергей понял, что караул снят. Надоедал мартыш Мефодий, ему было скучно. Зверька ублажали лакомствами – оказалось, что в доме есть еще один холодильник, набитый провиантом под завязку.
– Свобода, – сказал ему Кирилл Денисович. – Воля. Завтра.
Мартыш не понимал, что такое завтра.
– Один день. Ожидание.
– Ожидание, – повторил Мефодий непростое слово. – День.
– А почему сегодня не выпустить? – поинтересовался Сергей, рассматривая позицию на доске и прикидывая, как бы залезть в вечный шах.
– Потому что это Сурган. Убьют беднягу. Мефодий из Клондала, в тамошних горах есть где спрятаться от людей. Завтра вернется Борис, доставит его на место.
– Здесь-то он зачем? – спросил Сергей.
– Лечился от паразитов. И очень кстати здесь оказался. Знаешь, не всякий человек даст мартышу еду, а не пинка. Не у всякого он и возьмет. И уж подавно не перед каждым выложит из камешков «узор благодарности». Я-то, положим, вас обоих знаю, для меня это проформа, но порядок есть порядок, начальство требует.
– Так это был тест?
– Обязательный тест для кандидатов в пограничники. Мартыши тонко чувствуют людей.
Вечного шаха не получилось – Сергей продул очередную партию.
Потом стало ясно, что ждать бессмысленно. Кирилл Денисович сказал, что пора собираться. В задней комнате дома он открыл Проход, выпустил пленников и вышел сам.
Было ощущение, что попали из Центрума в Центрум. Волнистые сыпучие пески расстилались до горизонта, и солнце припекало без всякой жалости. А ветер, как ни странно, был холодным и сырым – наверное, дул с близкого океана.
– Пустыня Намиб, – пояснил Кирилл Денисович. – О визе не беспокойтесь, но под ноги смотрите. Змеи могут быть.
Отошел, пользуясь одному ему известными приметами, шагов на сто и вновь открыл Проход.
– А это Лорея. Красивая страна, правда? Вроде горного Крыма…
По красивой стране пришлось топать чуть ли не час, а потом еще ждать, пока Кирилл Денисович откроет обещанный Проход, ведущий в Москву. У него долго не получалось, но в итоге он все же одержал верх, хотя и взмок от натуги. Проход оказался мал – только на четвереньках пролезть, – зато вывел в Капотню. Паршивое место, но все-таки Москва…
До места без проблем добрались городским транспортом.
– Об этой квартире Аркадий и Родион не знают, – сообщил Кирилл Денисович, проворачивая ключ в замке. – Располагайтесь. Будут новости – дам знать.
И ушел, даже не попросив Еву успокоиться и не делать глупостей. Видел прекрасно, что незачем просить.
В квартире, наверное, целый год никто не жил. В углах пауки наплели паутины, но и они сдохли от бескормицы. Тончайшая пыль покрывала мебель. В кухонном шкафу нашлись консервы и окаменевшие сухари. Не страшно: добежать до магазина – три минуты. Свежих продуктов купить… И сигарет для Евы.
Старенький телевизор оказался работоспособным. Шла программа новостей. Где-то разгоняли митинг. Где-то сносили памятник архитектуры. Где-то падал спутник, не вышедший на орбиту. Где-то всем городом ловили маньяка.
Ничего не изменилось. Хотелось ущипнуть себя, чтобы понять: то, что было – оно взаправду было или только привиделось во сне?
Но достаточно было взглянуть на Еву, чтобы пропали сомнения.
Иномирянка обследовала квартиру – неохотно с виду, без того энтузиазма, с которым предалась бы этому занятию любая другая женщина, но все же входила в роль хозяйки.
– Пыль не хочешь стереть? – спросила она, и Сергей понял: Ева понемногу оживает. Кивнув, он выключил телевизор, пошел искать тряпку. Чувствовал: войдя в раж, иномирянка заставит его и пол вымыть.
И пусть. Еву было жаль. Несколько эгоистичная жалость – все равно ведь жалость.