Вы не смотрите, что я только выходец со сцены; она меня вообще многому научила, да только я б одной сценой не обошелся. По мне, так кто актер в театре, тот и в жизни непременно актер. Эх, да я бы, я... Так бы я вас всех и... А ведь на чем попался, на глупости, сущей мелочи! До смешного обидно. Считай, самую малость не доглядел, вы тут как тут. Ужели сами не те же лицемеры, творящие беззаконие во имя закона и убивающие во славу добродетели? Мне это намного виднее, поверьте. А что же, и правда думаете, будто я самый опасный преступник? Ну может, оно и так. В таком случае, лестно. Скользок, господа, скользок. А может, и нет. Запутался, недоглядел, оступился - всего-то. Я жалости не прошу, вы не подумайте, чихал я на всех с высокой колокольни. И все-таки... Виноват ли, что запутался? Что прогнулся? Увлекся? Упал... Виноват ли, что оказался слаб? А, где слабость, там и преступление - так ведь по вашему? Да лицемерие и не порок вовсе, а способ выживания, как вы этого не поймете... Нельзя за это судить, господа, нельзя. Впрочем, не хвалитесь; то не ваша заслуга, а мой промах. Чихал я на вас... Виноват ли? Запутался. Я... Лицемер.
У «сильного и смелого» есть антипод
- Одиночная камера. Это еще зачем? Не понимаю... Насмешка, что ли? Да, должно быть. Боязно... Ах, опять, однако, это «боязно» мелькает в голове. Подлец, подлец, последний подлец! Теперь, конечно, понимаю, понимаю и признаю, что они были тысячу раз правы, обвинив меня в трусости. О, жалкий, ничтожный человек! Что я такое рядом с порядочной общественностью? Грязное пятно. Трус. О, несомненно, они правы.
И клянусь, если бы только не упекли меня сюда, то я бы сам... В петлю... Потому как большего и не заслуживаю. Да что там, я бы и перед петлей струсил.
Думаете, я не понимаю? О, я все, все, все теперь понимаю. Я сам себя теперь больше всех презираю. Малодушие - подлейший, унизительнейший порок, гаже, куда гаже всего. Что же, оно должно, обязано быть наказано, и в этом они правы совершенно. Мне стыдно теперь, стыдно, стыдно! Для чего они медлят с приговором, держа меня здесь? Боязно ведь. Но так, истинно так! Я понимаю, раскаиваюсь. Теперь, сию же минуту я признаю... слабость. Я всегда верил тем, кто говорил, что нет ничего горьше и тяжелее, чем признавать слабость. Но теперь я, трус, признаю ее, потому как одна только она довела меня до моего теперешнего положения, до положения ничтожества. Признаю, что слаб для великодушия, значит слаб и для этого мира. Слишком слаб. Впрочем, и теперь содрогаюсь от малейшего шороха единственно потому, что слаб. О, ничтожество, ничтожество! Кто знает, может и раскаиваюсь я из подлого страха, в глубине души осмеливаясь надеяться на помилование. Пусть только в глубине и только осмеливаясь, но ведь кто знает, кто знает! Сам же я ничего не знаю, кроме того, что трус. Говорят, надежда умирает последней, но отнюдь. Надежда не умирает в человеке никогда, надежда - то, что вообще им движет. Я всегда надеялся, только надеялся остаться незамеченным среди храбрецов. Теперь надеюсь на милость... А если бы и впрямь засунул голову в петлю, то и тогда б еще надеялся, что когда дыхание мое только-только прекратиться а сознание погаснет, кто-нибудь успеет, кто-нибудь спасет. Однако для чего это все? Люди никогда не уверуют в бессмертие надежды, потому что надежда - призрак, а отчаяние - видимо. Быть может, так оно и должно быть, быть может, так оно и надо. Но если мое раскаяние исходит из одного этого, пусть из одного страха (разве трус мог бы иначе?), неужели оно перестает быть раскаянием?
Теперь я все действительно понимаю. Впрочем, постройте, слово «теперь» было бы не совсем к месту. Я всегда все понимал; понимал, что делаю и чем это может кончится. Ведь я же не дурак. Трус, подлец, но не дурак. Дураку было бы легче. Постойте, что это? Я, кажется, говорю сам с собою? Так и есть. Мне страшно здесь, в темноте и тишине застенка. Страшно, поэтому я говорю вслух, чтобы отвлечься. Но это пустяки... Я раскаиваюсь... Я готов раскаяться, я жажду этого! Видите ли, я и в настоящую минуту трушу, вы все, все сами видите. И я раскаюсь, искренне и вполне-вполне... Только умоляю, скажите правду, есть ли в слабости моя вина?
Распутье, где обе дороги в один конец
- Ну! Отвечайте, никто не намерен повторять.
- Я отвечу. Я теперь за все отвечу. Я затем и здесь, чтобы отвечать. Да, я признаю свою вину. Да. Да. - Дальше.
- Ваша честь, вы хотите, чтобы я все это сказал? - Именно. Деваться вам уже некуда.
- Вы знаете, я к вам чрезвычайно тепло отношусь, я вас почти люблю. Однако же вы делаете исповедь мою очень трудной, потому что заставляете говорить то, чего другие не говорят и что, кажется, можно бы понять. Впрочем, во-первых, это ваше право, а во-вторых, мне это и самому, наверное, полезней. Так ли? Я отчего-то убежден, что вы желаете мне добра. Я хочу быть в этом убежденным...