8
Если до Тобольска и до Якутска с большим опозданием приходили известия из Петербурга, до Камчатки они не доходили вообще. Не знал Беринг и его офицеры, что уже померла матушка Екатерина. Неведомо было, какие бури бушевали в Петербурге, какие исполины падали там...
Впрочем, пока для самой экспедиции перемены, происходящие в Петербурге, не имели никакого значения. Волею покойного императора Петра Великого были посланы они, и даже и мысли не возникало, что эта воля может быть не исполнена. Каковы бы ни были участники экспедиции, все они были сыновьями жестокой и беспощадной эпохи. Переделывая страну, Пётр Первый переделывал и людей. Смело, кажется, и не задумываясь порою, — некогда! — назначал людей на великие свершения, и человек, назначенный им, становился таким, каким его хотел видеть император, или погибал бесславно. Сурова была петровская школа. За обучение в ней платили жизнями.
Ещё в Петербурге понял Беринг, во главе сколь сложного предприятия поставила его воля умершего императора, и ещё тогда задумался, посилен ли для него, прожившего такую тусклую, неяркую жизнь, взваленный на плечи груз. Но никто не спрашивал его мнения, никто не требовал согласия. Берингу был передан приказ императора, и теперь только смерть могла принять у него отставку.
И вот, вопреки логике и здравому смыслу, после немыслимой — на три с половиной года! — задержки, всё было готово к назначенному вечно достойный памяти императором плаванию.
Наполнили водою из верховых болот дубовые бочки, загрузили в трюмы провиант, и 13 июля 1728 года в два часа дня, сотворив молитву, поплыли вниз по реке Камчатке... В устье реки из-за сильного встречного ветра встали на якорь.
Почти весь экипаж стоял на палубе, глядя на темнеющие башни опустевшего Нижнекамчатского острога. Всего двух больных да ещё трёх солдат караула, для охраны провианта и денежной казны, оставил на берегу капитан Беринг. За острогом белели вершины камчатских гор...
Только ночью подул попутный ветер. Подняли грот, фок, кливер, топсель. Зашумел пойманный парусами ветер. «Святой Гавриил» легко побежал к выходу из залива. Хлестали в борта зеленоватые волны, обдавая бронзовое лицо Беринга солёными брызгами. С Богом! В путь!
Ничего не изменилось в сравнении с тем, что было вчера или месяц назад, или в любой другой день из этих трёх с половиной лет, те же люди окружали Беринга, такою же тяжёлой и утомительной работой были наполнены дни, и вместе с тем изменилось все. Позади остались сомнения и опасения, мелочные хитрости и расчёты — впереди расстилался неведомый океан. Шли, как и было указано в инструкции, но самому краешку моря, нанося на карту очертания скалистых берегов.
Чириков и Чаплин меняли друг друга на вахте, производя исчисления топографических координат. Порою берег начинал уходить на восток, и тогда замирало сердце у Алексея Ильича Чирикова — не это ли и есть перешеек между континентами, который велено найти им? — но проходило время, и обрывался крутой берег, тяжёлая океанская вода плескалась в скалистые, заворачивающие к северу, а потом и на запад, берега... Обходили очередной угол... И сколько ни смотри в сторону океана, приникнув к подзорной трубе, — никаких признаков близкой земли... Только мелькнёт в волнах вдалеке чёрная спина играющего кита, и все...
Обогнув Камчатский мыс, пошли в море меж севером и востоком по простертию земли. Неровно гудел в снастях свежий южный ветер. Бог подпрыгивал на волнах.
Тучами неслись мелкие холодные брызги. Вокруг — покуда хватало глаз — белой пеной кипел океан. Несколько раз подбирали паруса в ожидании шторма, по наутро ветер сменился, дул теперь с севера, неся с собою густой влажный туман... Видимость стала плохой, затрудняя наблюдение за берегами.
Несущий туманы северный ветер не стихал, пока обходили Озёрный залив, несколько раз спускались чуть-чуть к югу, и только 18 июля при слабом восточном ветре Берингу удалось правым галсом повернуть бог и продолжить плавание на север. Два дня плыли вдоль побережья Карагинского острова, нанося на карту его очертания. Затем вошли в Олюторский залив.
Здесь начал рваться такелаж. 24 июля во время небольшого шторма порвался у гафеля ракс-тоу, и пришлось спустить грот-сейль, потом порвался топенант, и лишились грота. Всё утро на следующий день чинили такелаж, но через два дня снасти снова не выдержали.
«В 7 часов у топселя порвался формарсель-лось, топсель сняли и шли гротом, фоком и кливером...» — записывал в вахтенном журнале Чириков.