— Сие — указ, каб подушных денег в работную пору не правили... — оглашал торжественно князь Иван. — А это указ о награждении полномочного министра Вашего Императорского Величества Саввы Владиславича Рагузинского, коий с китайскими министрами выгодный для Российской Империи договор заключил, каб обе империи владели тем, чем владеют, и на будущие времена...
А Князь Иван вытащил платок и, учтиво высморкавшись, добавил:
— В Петербурге находят, что надобно наградить графа... Пожаловать тайным советником и кавалером ордена Александра Невского... А это приговор суда, рассмотревшего дело Змаевича, адмирала, коий был отдан под суд за воровство на галерной верфи, коей заведовал... К смертной казни его и майора Пасынкова приговорили...
Пётр машинально окунул в чернильницу перо, чтобы подписать лёгший перед ним указ, но тут же уронил его и вскрикнул от боли.
Это князь Иван, нагнувшись, укусил его за ухо.
— Ты что?! — хватаясь за ухо, закричал император.
— Простите, Ваше Императорское Величество, — улыбаясь, сказал князь Иван. — Я хотел просто показать вам, как больно бывает человеку, когда ему голову рубят.
— Дурак! — сказал император, поднимая перо с забрызганного чернилами указа. — Я тебя так вздую, что, небось, ещё и позавидуешь тем, которым головы отрубают. Много ль украли-то они?
— Суд недостачу выявил — триста рублей и тысячу брёвен...
— Куды им брёвен столько? — потирая ухо, спросил император и тут же добавил: — Передай, что я казнь отменяю. Пускай в чине понизят до выслуги и пошлют куда подальше... Чего ещё?
— Ещё от Лопухина рапорт на Ваше высочайшее имя. Жалуется, что флот исчезает вследствие Вашего Императорского Величества удаления от него...
— При мне, што ль, корабли гнить не будут?! Пускай сами за кораблями лучше смотрят. А я, когда нужда потребует употребить корабли, то и пойду в море. А как дедушка, гулять на них — не намерен. Всё, что ли?
— Ещё от Остермана письмо, Ваше Императорское Величество.
Нахмурившись, император взял послание своего воспитателя и вице-канцлера. Письмо было написано по-немецки, и князь Ванька не мог разобрать его.
Писал Андрей Иванович о своём худом здоровье, горевал, что Его Императорское Величество совсем забросили учёбу, и как теперь нагонять, ему, больному, неведомо... Ещё писал Андрей Иванович, что пришло донесение — в Берёзове померла от оспы Мария Александровна Меншикова, бывшая невеста императора.
Нахмурился Пётр, прочитав письмо.
О невесте своей он совершенно позабыл за эти годы. Но сейчас припомнилось, как сидели они рядом на концерте во дворце светлейшего князя, смотрели на танцующих карликов, и Машка изо всех сил пыталась сохранить серьёзность, а потом всё-таки не выдержала и засмеялась... И так явственно припомнилась императору смеющаяся княжна, что стало грустно. Сколько ей лет нынче? Восемнадцать... Совсем ещё не старая померла...
— Барон-то чего, Ваше Императорское Величество? — заметив, как помрачнел государь, спросил Долгоруков. — Опять учёбой нудит?
Император не ответил. Засунул письмо Остермана в карман и вышел из шатра к жарко и высоко шумящим посреди сгустившейся тьмы кострам.
Великая охота шла... Бывали ли такие ещё на Руси — неведомо. Пятерых медведей закололи. Пятнадцать рысей добыли. Пятьсот лисиц затравили. Зайцев — больше четырёх тысяч.
Высоко вверх улетали искры. В темноте подмерзшего неба мелко и остро сверкали звёзды. Шумно было у костров. Гремела музыка. Говорили здравицы. За здоровье Его Императорского Величества осушали кубки, за удавшуюся охоту. Невдалеке от императора в Преображенском мундире сидела княжна Екатерина Долгорукова. Синие лосины плотно облегали её красивые ноги, тёмные кудри рассыпались по эполетам. Тревожно и близко блестели глаза.
Тринадцатилетний император пил вместе со всеми, и, хотя снова и снова подливал князь Ванька в его кубок, не пьянило вино. Грустно было слушать весёлую музыку.
— Чего пасмурны так, Ваше Величество? — спросил Долгоруков.
— Не знаю, князь... — ответил император. — Ты в шатре давеча показать хотел, как больно, когда голову отрубают... А вообще умирать как?
— Не знаю... — хохотнув, ответил приятель. — Не пробовал ишшо...
— И я не знаю... — сказал Пётр. — Только страшно очень...