— Надобно Берингу в Москву ехать... — порешили адмиралы. — Пусть Ея Императорское Величество Анна Иоанновна укажут, как поступить. Наградить капитана Беринга или взыскать. Там, в Москве, есть кому думать... Небось, в Верховном Тайном совете точно ведомо, за каким делом снаряжали капитана Беринга на край света...
И как только рассудили так, сразу словно груз с плеч сбросили. Дальше уже легче рассуждать было. И насчёт того, чтобы лейтенантов Шпанберга и Чирикова в следующий чин произвести, и чтобы мичмана Чаплина в лейтенанты пожаловать исходатайствовать... И Беринга тоже. Не в адмиралы, конечно, но в шаут-бенахты... Правда, платить всё равно будут как капитану, понеже все вакансии шаут-бенахтские заняты, но сверх штата пускай будет. Ежели государыня императрица, конечно, утвердит. Ежели у господ министров в Верховном Тайном совете возражений не будет...
4
Добро рассудила Адмиралтейств-коллегия, только, когда Беринг прибыл в Москву, уже не стало Верховного Тайного совета. Ещё 25 февраля, под оглушительный вой офицеров гвардии: «Не хотим, чтоб государыне предписывались законы! Самодержицей будь, матушка, как прежние государи! Прикажи, государыня, и мы принесём к вашим ногам головы злодеев! Невозможно терпеть, чтобы тебя, матушка, притесняли!» — Анна Иоанновна порвала подписанные ею в Митаве кон-ди-ции.
Самодержавие на Руси было восстановлено. Архиепископ Феофан Прокопович от радости стихами разразился:
— Каковы вирши-то? — похвалялся Феофан. — Будто ангелы небесные, а не я, грешный, сложил их!
Великое ликование было в те дни на Москве. Фейерверки взмывали в небо. Били заряженные вином фонтаны. Весело, шумно праздновала Москва начало самодержавного правления Анны Иоанновны. Сама императрица тоже была весела. Уже послала она на Митаву людей, привезти поскорее своего любовника, Эрнста Иоанна Бирона. Скоро должна была завершиться вынужденная разлука...
А ближе к ночи, когда погасли фейерверки и допито было вино из фонтанов, весь край неба, словно бы заливая кровью, опалило сполохами северного сияния.
Не так уж и часто случалось такое в Москве, и, разглядывая это зловещее знамение, задумчиво сказал князь Дмитрий Михайлович Голицын:
— Трапеза была уготована, но приглашённые оказались недостойными; знаю, что я буду жертвою неудачи этого дела. Что ж... Пострадаю за Отечество, мне уже немного остаётся... Но те, которые заставляют меня плакать, будут плакать долее моего...
Пророческими оказались его слова.
Под малиновый перезвон колоколов и всеобщее ликование надвигалось на Россию страшное десятилетие бироновщины...
5
Перед отъездом в Москву Беринг заехал в Выборг. Пять лет не видел он семьи и не узнал подросших сыновей. Вытянулись мальчики. Старшего уже и к учёбе пристраивать пора — куда вот только? Дочь тоже выросла — совсем уже превратилась в невесту. И Анна Матвеевна изменилась... Не постарела, но как-то осунулась, посерьёзнела... Прижалась к Берингу, обнимая его, и сразу обмякла вся.
— Ты приехал, Витус! — прошептала она. — Слава Богу, ты приехал.
Не сразу и решился объявить Беринг, что приехал он, чтобы снова уехать.
— Уехать?! — Жена вздрогнула, словно её ударили. — Опять уехать?
— Теперь недалеко... — успокоил её Беринг. — В Москву. Отчитаюсь только и назад вернусь...
Пять лет не видел Беринг семью. Истосковался по жене, по сыновьям, по дочери среди сибирских снегов, на морском ветру, пробираясь сквозь вязкие туманы. Теперь-то и стряхнуть бы с плеч усталость забот, отойти загрубевшим сердцем в домашнем тепле и уюте, только куда там... Не было ни тепла, ни домашнего уюта в доме тестя. Когда расплатился Беринг, истратив все сэкономленные в экспедиции деньги, с основными долгами, вроде подобрел тесть, но напряжённость осталась. Да и заботы тоже не оставляли Беринга, как позабудешь о них, когда неведомо, что ждёт тебя в Москве...