— Не будешь, конечно... — сказал Воейков. — Тем паче, что самому тебе, князь, с семейством велено в Сибирь ехать.
— Куды это?
— В Берёзов...
— A-а... — сказал князь Иван. — Заместо Меншиковых, значит... Отца-то тоже повезут?
— Всех велено везти... — роясь в сундуке, ответил Воейков. — Всё семейство с бабами.
Далека до Сибири дорога. Всё лето ехали на простых крестьянских телегах. Бабам особенно тряско было. И брюхатой княгине Наташке, жене князя Ивана, и сестре его, княжне Екатерине, невесте императора. Тяжело было ехать, а что поделаешь? Другого транспорта для императорских невест не положено. Везли, как заведено было, в далёкий, вставший посреди тундры острог...
9
Раздвигая руками мокрые кусты, обошли всё кладбище. Везде кресты, кресты, кресты. Каменные и деревянные... Заросшие зелёным лишайником, так что и не разобрать имени, и совсем новые... Могилу родителей Чириков так и не нашёл.
— Может, и не здеся схоронены... — обессилев, сказал одноногий монах, сопровождавший Чирикова.
— Где же, если не здесь?
— А кто их ведает... — отвечал монах, усаживаясь на валун и вытаскивая из кармана рясы кисет и трубку.
— Чего смотрите, ваше благородие? — спросил он, заметив удивлённый взгляд Чирикова. — С солдатчины курю, не могу отстать.
— Мне-то что... — ответил Чириков. — Только всё равно дивно. Монах, и с трубкой...
— Какой я монах... — вздохнул курильщик. — В монахи я, ваше благородие, так и не вступил. Когда оттяпали йогу под Нарвой, приблудился к монастырю тутошнему. У их богадельня была. А потом к церкви привык, все службы выстаивал... Втянулся в это дело. Настоятель и говорит мне, что ежели желание имеется, принимай постриг, брат. В монашеском-то звании, говорит, ловчее душу спасать. Только, говорит, курить бросить придётся. А мне чего ещё осталось? Всё едино калека. Послушником три года был. Уже постричь собирались, да тут указ вышел, монастырь наш закрыть. Так и остался в послушниках. Курю вот по-прежнему...
— Бог с тобой, служивый... — сказал Чириков. — Ты мне могилы родительские пособи разыскать. Кто у вас тут из монахов остался?
— Все перед тобою... — ответил солдат. — Остальных, которые грамоте разумели, в учителя определили. Которых — в солдаты.
— Тебя-то пошто оставили?
— Дак куда я годен? В солдаты — безногих не берут. А в учителя если, то надобно самого меня, ваше благородие, грамоте прежде обучить. Никуды уже не годный... Может, и пошёл бы куды, да тут попа-то нашего запороли за недоимки, дак он мне, когда отходил, при церкви велел жить, покуда нового батюшку не назначат. Вы бы сказали, ваше благородие, начальству, что совсем без попа пропадаем.
— На вот... — Чириков вытащил из кармана рубель. — Возьми, служивый. А насчёт попа — другого кого попроси. Не по духовному я ведомству...
— Жалко... — разглядывая рубель, сказал солдат. — А денег-то зачем даёшь? Чем я тебе отслужу, ваше благородие?
— Ты уже отслужил своё... — сказал Чириков. — Помолись за родителей моих, и то ладно будет.
И, опустив голову, побрёл к кладбищенским воротам.
— Звали-то как их? — крикнул ему в спину безногий солдат.
— Илья... — ответил Чириков. — И Мария... И за меня, за раба Божия Алексея, помолись, солдат...
— Не велика сила молитвы моей, ваше благородие, а помолюся. Храни тебя Бог!
Денщик Василий ожидал Чирикова возле телеги, стоящей у покосившейся избы. Совсем нищая — гниль да труха, мхом подоткнутая, — изба была, неотличимая от других изб деревни... Чёрный дым плыл из её отворенного оконца...
— К старосте ночевать поедем? — спросил Василий, берясь за вожжи.
— В Москву... — отвечал Чириков.
— В Москву?!
— Оглох, что ли?! — закричал Чириков и отвернулся, чтобы скрыть выступившие на глазах слёзы. Сжав кулак, ударил но борту телеги. Ещё утром, уезжая от старосты, чтобы больше не видеть его с рваными за недоимки ноздрями лицо, твёрдо решил Чириков не возвращаться назад. Не было сил ещё раз заглянуть в его глаза. Защитить молили они. Только от кого? От воинских команд, насылаемых Ея Императорским Величеством для сбора недоимок...
— Н-но! — крикнул Василий, заворачивая лошадей на московскую дорогу.
Глотая слёзы, смотрел Чириков на убегающую дорогу. Разъяснило небо. Покачивались вдоль обочины цветы. Радуга вставала над полем...
Прощайте... Прощайте...
Вот и побывал Алексей Ильич в родовом поместье своём, поглядел на здешнее разорение и даже могил родителей не сумел отыскать.