— Я не о классах. Я о философии. Маркс высказывает такую вещь, что бытие определяет сознание.
— Вы — материалист?
— Идеалист. Наверное, наивный идеалист. Но можно допустить, что отчасти это бывает. Отчасти. И вот что выходит. Мы учим людей смириться и покаяться. Но ведь это хорошо было две тыщи лет назад. Что народ иудейский? Римляне за них воевали, судили и казнили тоже римляне. Плоды на деревьях круглый год. А у нас капитализм. Люди видят — успех у того, кем движет гордыня, и кто никогда ни в чем не раскается. Сметут нас, Виктор Сергеевич, и на развалинах храмов коз пасти будут. Понимаете?
— Ничего не понимаю. Если вы считаете, что будет революция, церкви сравняют с землей, а священников начнут истреблять, то, вы уж простите, для чего вам при таких мыслях церковь?
— А для чего Христу нужно было распятие? Чтобы вернуться на землю в виде веры, в душах, умах, чтобы унять вражду, злобу, чтобы жизни чьи‑то спасти. Это и было второе пришествие, оно свершилось. И если случится в России революция — кровь христианских мучеников спасет и возродит нашу веру, вернет к добру людей русских…
"Все‑таки фанатик", размышлял Виктор, ковыряя тыквенный пудинг, "но производит впечатление доброго и искреннего человека. Выговориться ему тут не с кем? Или разведка боем? Может, они меня прощупывают? Рискованно без подготовки. Хотя — поп инженер человеческих душ. Подослать одного, другого, понять логику, найти слабые стороны."
Он вдруг узнал этот запах кухни, который стоял в заведении, несмотря на окна, открытые по причине весеннего тепла. Точно так же пахло когда‑то в столовке на Молодежной. Белые волны штор на окнах, высокий ресторанный потолок с хрустальными люстрами и буфет — огромный, во всю стену резной буфет, покрытый лаком под орех. Кондиционеров тогда не ставили…
— Ваше преподобие, могу ли я вам чем‑то помочь?
"Если он подводит к контакту — что‑то предложит."
Отец Паисий улыбнулся.
— Виктор Сергеевич, это я вам должен помочь. Сперва хотел знать, помогать ли вам. Теперь вижу, надо, но — не смогу. Неловко получилось.
"И как это понять? Пастор Шлаг шел на контакт, но в последний момент… Или здесь подслушивают? В принципе, при местной технике… или по губам… Но зачем тогда здесь? Или намекнуть, что в другом месте?"
— Да, вы правы. Я должен сам прийти в храм.
— Я не это имел в виду. Совсем не это.
— А что?
— Сейчас не могу этого сказать. Буду за вас молиться…
14. Битва бобра с козлом
— Простите, у вас спичек не найдется?
Голос капитана Брусникина застал Виктора, когда он спускался по деревянной лестнице причаховского заведения, нервно похлопывая ладонью правой руки по монументальному поручню перил, выкрашенному в красно — коричневый цвет, словно сиденье школьной парты.
— Так я же не курю.
— Ах да, совсем забыл. Простите, — извинился капитан, и полушепотом добавил: — Батюшка — человек охранки. Сообщает о преступлениях против государя.
Виктор пожал плечами.
— Сказал, что мне надо помочь, но он не сможет. Это что‑то значит?
— Не знаю… — ответил капитан, и уже громко произнес: — Да вы не беспокойтесь. Половой принесет закурить, — и быстро поднялся по лестнице.
Навстречу ему спускалась молодая пара: мужчина в путейской форме с фуражкой и дама с ямочками на щеках, слегка приподнимавшая свободной рукой подол бело — розового, как крем на пирожном, платья. Виктор услышал слова:
— Я уже договорилась с Евгений Палычем: осенью, когда Машенька пойдет в гимназию, он возьмет меня на службу.
— Ну почему нельзя что‑нибудь надомное, я не понимаю? В конце концов, с чего ты взяла, что меня куда‑то отправят? Может, прикажут здесь наладить ремонт бронепоездов или паровозов. Не всех же в эти колонны особого резерва.
— А если пошлют, что нам делать? Серафима Никитична говорит: в войну все будут экономить и с надомной не выручишь. Зато со службы мужчин мобилизуют и будут места…
"Господи, они хоть представляют себе, что такое война?" — подумал Виктор. "А в самом деле, что такое здесь война? И что такое война для нас? "
Люди всегда судят по прошедшей войне, рассуждал Виктор. Что здесь была японская? Военные заказы? Или инвалиды, которых определили в приют и солдатские вдовы? Первых, похоже, здесь было больше, чем вторых.
А наше поколение судит по Великой Отечественной, сказал он себе. Мы все выросли на полузаросшем поле битвы, бегали в детстве по заплывшим воронкам и окопам, видели последние руины и деревья, посеченные осколками, и словно звезды на небе, не могли сосчитать фамилии на плитах братских могил. До нас долетали снаряды той войны и мы хоронили сверстников, случайно попавших под этот обстрел сквозь десятилетия.
Что для нас значила эта война, спросил себя Виктор, и тут же ответил: условие жизни. На ней решили, жить нам всем или нет. Нынешние хомячки любят попенять на недостоверность советских фильмов: мол, посмотрев их, хочется защищать Родину, а вот если картина о войне стремится к "достоверности", то у нормального человека якобы пропадет всякое желание взять в руки оружие, и оказаться "там". Они не могут понять, что когда в дом нормального человека врывается маньяк с топором или голодные звери, то первое и единственное желание этого человека — схватить что потяжелее и остановить тварей, а у других, что стали невольными свидетелями — помочь ему всем, что под руку попадется. Иначе предков этих нормальных людей сожрали бы еще в верхнем палеолите.
— Виктор Сергеевич! Виктор Сергеевич! — окликнули его уже на территории завода.
Это была та самая барышня с кудряшками, с которой он столкнулся в конторе еще в первые дни, она спешила к нему через пути, оглядываясь по сторонам, чтобы не попасть под ходячие самовары и подбирая платье — чтобы ни в чем не выпачкаться. Она почти бежала, и Виктор, поравнявшись с ней, почувствовал ее прерывистое дыхание.
— Ну, успокойтесь, пожалуйста. Что случилось?
— Срочно… Срочно… Вас прямо сейчас в Союз забирают.
— Кто? Отдышитесь только.
— Бах… Бух…
— Барышня, милая, я просил вас, отдышитесь. Все по порядку.
— Бахрушев вас записал. Потому что Буховцев сказал срочно набрать людей в Союз.
— Куда?
— В Союз меча и орала. Этот приехал, как его…
— Бендер? — спросил Виктор. А что еще можно было спросить?
— Майор Ногаев, с Орла. Всем, кого записали, в контору у станции, пожалуйста, поспешите…
"Ладно, посмотрим, что тут за меча и орала", думал Виктор, перешагивая через рыжие, казавшиеся здесь игрушечными, рельсы заводской узкоколейки. "Лишь бы бабки не содрали".
Чтобы сократить путь, он завернул в узкий, заросший мясистыми кустами чертополоха, проход между цехом и наскоро сбитой из потемневшего от дождей необрезанного теса временной халабудой. Не пройдя и пяти шагов, он наткнулся на мужика, прижавшего к тесовой стене фабричную девчонку — одну из тех, что за грошовую зарплату нанимали здесь для уборки помещений и протирки станков. Девчонка хныкала и вырывалась.