Она открыла крышку пианино и неторопливо прошлась пальцами по клавишам: начальные аккорды "J'attendrai" повисли в воздухе, как позывные.
— Похоже?
— Слушайте, у вас удивительный музыкальный слух и память. Как магнитофон.
— Магнэтофон? — произнесла она с "э" вместо "и". — Это не то изобретение, которое шепотом повторяло слова императора Франца — Иосифа на Парижской выставке? Забавная вещь. — И она наиграла начало.
— Фантастика… Просто один в один.
— Это не единственное мое достоинство… — и Анни стрельнула в него взглядом из‑под полуопущенных ресниц. — Так как дальше?
— А дальше фрагмент с немного другим мотивом. Примерно так…
Цветы увянут,
Свеча сгорит,
Лишь ветер пьяный
В саду кружит,
Часы, как сердце,
Замедлят ход,
И тень по окнам скользнет…
От шума ветра
Жду нежных слов,
Жду скрипа двери,
Твоих шагов -
Лишь пустота
Откликнется вновь…
Потом снова повторяется то, что я уже напел. Так что я немного вас обманул.
— Вы? Обманули? — Анни расхохоталась. — Разве это можно назвать обманом? Та — рара — рай — ра… Лишь пустота откликнется вновь… Вы шутите, это восхитительная песня. Я сама напишу к ней французский текст.
— Вы еще и поэтесса? Вы просто удивительная женщина.
— А вы удивительный мужчина, и это не комплимент.
И она снова прошлась пальцами по клавишам, в точности повторив мелодию припева.
— Ну вот, немного поработать, и готов новый номер. Кстати, вы сегодня пришли такой сияющий… Наверное, удались опыты с вашим огнетушителем? Майор приезжал вас поздравить?
— Нет, до поздравлений пока далеко. Хотя слышал хорошую новость: убийцу Прунса нашли.
— Прунса? На днях об этом что‑то говорили. Бедняга… Разве его убили?
— Так сказали, — пожал плечами Виктор.
— Печально. Не хотелось бы в этот вечер о грустном…
В дверь постучали. Виктор на всякий случай потянул руку в сторону кобуры, делая вид, что что‑то ищет во внутреннем кармане.
— Ваш заказ! — обрадовалась Анни, и царственным голосом произнесла: — Входите!
16. Голубой герой
— К счастью, я тогда ошиблась в вас вечером, — широко улыбнулась Анни, показывая белые зубки.
Янтарная жидкость играла в мальцевском хрустале ее бокала, отдавая изюмом и грушей. Анни сделала еще пару глотков и отправила в рот кусочек курицы. Их неспешная беседа за ужином была в самом разгаре, и на щеках Анни уже расцвел румянец, как будто на лыжной прогулке.
— Там, где я родилась, — продолжала она, — говорили, что есть два сорта парней: одни начинают ласкать сверху, другие снизу, а как дойдут до середины, все становятся одинаковыми… Не удивляйтесь моей откровенности. Во мне нет дворянских кровей, и растили меня не гувернантки. Всю жизнь эти слова лишь подтверждались: что важные господа, что мещане, ничем от простых не отличались. Особенно священники. Обещают отпустить грехи, а вопросами так и распаляют: смолчать нельзя, сидишь и чувствуешь, как в тебе поднимается от скамьи липкое, приторное, фальшивое чувство вопреки воле. Хорошо, у меня характер был, а девчонка послабее, тихоня — ломается. А вы… Когда я увидела вас в парке, мне почудилось, что вы иностранец. Но не из Европы, не из Америки, нет. Наверное, из страны, которая есть только в книжках. Где люди живут в огромных стеклянных домах, освещенных желтым электрическим сияньем, летают по воздуху, и смотрят на этот парк и заводскую слободу, как на старинную китайскую вазу, пленяясь ее очарованием и боясь, что она вот — вот упадет и рассыплется. А прошлым вечером, когда вы коснулись моих губ, мне вдруг стало очень больно, я решила, что вас выдумала, и обманулась, как мечтательная гимназистка. Теперь вижу — нет. Как еще должен был реагировать зрелый мужчина на женщину, которая повиснет у него на руках? Вы же не умертвили свою плоть? — При последних словах она остановилась возле Виктора и повернула голову так, что лицо ее оказалось дразняще близко.
— Вы тоже, сударыня, — улыбнулся Виктор, — вы достигли вершины совершенства души и плоти.
— Но — но, — и Анни деланно строго погрозила пальчиком, — это уже комплимент.
— Разве то, что вы продемонстрировали в "Версале", не заслуживает таких слов? Тот тяжелый труд, та душа, которую вы вкладываете в каждое слово и движение?
— Виктор Сергеевич, вы еще и балетоман? Ставите опыты, выдумываете изобретения, успеваете бывать за кулисами и переводить стихи?
— Я не бываю за кулисами, но мне знаком труд артиста. Так же, как труд пахаря, доярки, токаря, крановщика и машиниста, счетовода и литейщика. Придет время, когда люди не будут отгорожены друг от друга барьерами сословий и профессий. И люди будут создавать машины, сочинять песни, путешествовать, потому что будут избавлены от необходимости добывать себе на корку хлеба с раннего утра, до позднего вечера, когда на другое суток уже не остается.
Анни посмотрела ему в глаза; ее длинные, пушистые ресницы выдавали чуть заметное дрожание век.
— Виктор Сергеевич, — медленно произнесла она, — из какой вы страны?
— Считайте это моими фантазиями, Анни.
— Жаль… А я так надеялась, что вы меня туда пригласите.
— Это страна здесь, Анни. И от нас зависит, сделаем ли мы ее такой, как представляем, или даже лучше.
— Это все равно, что изваять статую Венеры из утеса. Слишком много придется отсекать. Давайте еще наполним бокалы — сегодня удачный вечер.
…За окном сгущались сумерки. Он и не заметил, когда они перешли в разговоре на "ты". Вино казалось Виктору легким, градусов пятнадцать, не более, да и выпито было не так уж много — бутылка, по емкости подобная нашим "ноль — семь", не была осушена до дна. Тем не менее, Анни разговорилась — впрочем, Виктор не заметил, чтобы вино подействовало на нее еще каким‑то иным образом. Они долго спорили о музыке, рожденной в ночных клубах и борделях Нового Орлеана: впрочем, Анни совсем не удивило категоричное мнение Виктора, что джазовые банды в ближайшие десять лет войдут в моду, а молодой парень Луиз Армстронг, которого недавно взяли в оркестр, станет одним из величайших музыкантов мира. В Анни росло волнение; чтобы разрядить его, она встала, привычным жестом достала из инкрустированного портсигара тонкую дамскую сигаретку, и уже хотела вставить ее в длинный мундштук, но неожиданно встряхнула головой и спрятала сигарету обратно.
— Да, — сказала она, — ты не такой, как все… как большая часть. Вначале мне показалось, что ты голубой.
— Чего — чего? — переспросил Виктор, привыкший понимать под такими словами вполне определенное.
— Ты не знаешь, что такое голубой?