Он говорил быстро, сбивчиво, вкладывая в слова весь свой накопленный годами актерский талант ненавистника. И слушал тяжелое, хриплое дыхание в трубке. Не было ни вопросов, ни крика. Только это дыхание — ровное, мерное, как у зверя перед прыжком.
— Коля? Ты меня слышишь?
В ответ раздались короткие гудки. Николай положил трубку.
Егор сел на стул. Теперь он сделал все. Посадил червячка в самое сердце. Остальное доделает ревность, гордость и тупая, животная ярость. Он представил себе вечер в их квартире. Представил ярко, в деталях. И впервые за долгое время он почувствовал что-то вроде удовлетворения.
***
Света накрывала на стол. Котлеты, пюре, салат. Все, как он любит. Она решила: сегодня расскажет о признании Егора. Спокойно, без эмоций. Покажет сообщения. Попросит его порвать с Егором. Их семья дороже какой-то больной дружбы.
Дверь открылась не в семь, как обычно, а в шесть. Николай вошел. Он был бледен, как полотно. Глаза — красные, в них не было ни капли усталости, только пустота, а за ней — бушующее море чего-то нечеловеческого. Он не снял обувь, прошел в прихожей грязными ботинками по чистому полу.
— Коля, что… — Света не успела закончить.
Удар был стремительным, тяжёлым. Она отлетела к столу, задев тарелку. Хрустальный звон разбитой посуды смешался с звоном в ушах. Боль, острая и жгучая, разлилась по щеке.
— Дрянь! — закричал он. — Грязная, лживая! Егор все рассказал! Как ты его заманила! Как ты бросалась на него! Говорила, что любишь! Ты что, думала, я не узнаю?!
Света прижала ладонь к распухающей щеке. В глазах стояли слезы от боли и ужаса. Он поверил. Поверил Егору.
— Он врет! — выкрикнула она, с трудом поднимаясь. Кровь солоноватым привкусом выступила на губах. — Коля, он мне признался в любви, я отказала, и теперь он мстит! Он хочет разрушить нашу семью! Он сумасшедший!
— Молчать! — рявкнул Николай, делая шаг к ней. — Ты еще и моего друга, самого верного человека, сумасшедшим называешь? Я с ним с детства! Он никогда мне не врал! А ты… ты всегда улыбалась ему…
— Я люблю тебя, — шептала Света. Ее сердце бешено колотилось, инстинкт самосохранения кричал об опасности. — Только тебя. Никогда не изменяла. Никогда даже не думала. Это он, Егор, он все придумал…
Но Николай уже не слушал. Он метался по маленькой кухне, как раненый зверь в клетке. Его взгляд упал на дверь в гостиную. Он рванул туда. Света, надеясь достучаться, пошла за ним.
— Коля, пожалуйста, одумайся! Посмотри на меня! Я твоя жена!
Он стоял посреди гостиной, спиной к ней. Его плечи тяжело ходили ходуном. Потом он медленно обернулся. В его руке была тяжелая стеклянная пепельница, массивная, граненая.
В его глазах не было ничего человеческого. Только ярость, подпитанная ядом чужой лжи и собственной неуверенности.
— Ты мне не жена, — прошипел он. — Ты — тварь.
Света замерла. Она увидела движение его руки. Замах. Мир замедлился. Она увидела каждую грань пепельницы, поймавшую отсвет торшера. Увидела искаженное лицо мужа.
Удар пришелся в висок. Света, мягко, как подкошенный колос, упала на пол. Ее светлые волосы раскинулись веером на темно-бордовом ковре.
Часть 2
Николай убил жену. В тот момент, когда солнце, пробиваясь сквозь кружевные занавески их гостиной, выхватывало из воздуха медленно кружащиеся пылинки, словно золотую мишуру. Он сделал это не в порыве ярости, а с ледяной, методичной точностью. Один удар тяжёлой хрустальной пепельницей, подаренной ей же. Света даже не вскрикнула. Просто странно, по-кукольному сползла на персидский ковёр, который они вместе купили в Турции.
Ревность, превратившая любовь в едкую, ядовитую субстанцию, вдруг испарилась. Осталась только тишина. Гулкая, абсолютная, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов в прихожей.
Он действовал, как во сне. Выкурил сигарету, глядя на её тело. Потом закутал в ковёр Свету. Она была лёгкой, невесомой. Дождался поздней ночи, сидя за телевизором. После поднял ковёр и вынес на улицу. Открыл багажник и заснул жену туда. Вернулся. Тщательно протёр все поверхности в гостиной, чтобы от неё не осталось и следа.
Ночь выдалась безлунной. Лес, куда он свернул с трассы, был не живописной рощей, а мрачным, подступающим к самой обочине частоколом чёрных стволов. Николай заглушил двигатель. Тишина, навалившаяся на него, была плотнее, чем в доме. Он вытащил из багажника Свету и лопату.