Могла ли я когда-нибудь представить себе, что Жак сможет отказаться от встреч со мной, боялась ли я, что мне придется изменить свой образ жизни, чтобы сохранить нашу связь? По правде сказать, мне кажется, что я даже не задумывалась об этом и что в данных обстоятельствах моя двойственная природа сотворила чудо.
Я легко приспосабливалась к разного рода сексуальным приемам и всегда уважала индивидуальную мораль каждого партнера, которую тот исповедовал в этой области, будь он даже самый закоренелый распутник (что, впрочем, не означало, что я тоже начинала ее придерживаться); точно так же и с Жаком я усвоила правило, благодаря которому наши отношения вышли за рамки обычного сексуального общения — общения, пусть не физического, но, по крайней мере, словесного, — посредством рассказов, если таковые возможны, столь же наивных, сколь и извращенных, о наших похождениях, которыми я до этого жила и в которых он, во всяком случае в начале нашего знакомства, тоже иногда участвовал. Начиная с того момента, когда мы стали жить вместе, это правило должно было привести к изменению моего образа жизни. Я не помню, чтобы я принимала определенное решение на этот счет. Просто-напросто от меня, той, что взяла на себя обязательства по отношению к Жаку, как бы отделились какие-то части моего «я» и зажили самостоятельной жизнью, и впоследствии ни они сами, ни он даже не подумали давать друг другу взаимный отчет. Ничто не вынуждало их к откровениям. Сам Жак никогда не задавал мне вопросов, а я перестала импульсивно рассказывать ему о своих похождениях.
Мне кажется, что именно в это время родилась Катрин М. Та, кем я была рядом с Жаком, наблюдала за той или теми, кем я становилась в своих сексуальных эскападах, — наблюдала пристально и в то же время отстраненно, так что в конце концов многолетние неосознанные наблюдения превратились в материал для книги. Если попытаться восстановить тогдашнее состояние моего сознания, то мне не найти лучшего сравнения, чем со способностью воспринимать окружающее внимательно, но как бы с расстояния, — какая возникает, когда приходишь в себя после обморока. В это мгновенье предметы, находящиеся на уровне глаз, выглядят огромными и необычно приближенными, а голоса тех, кто рядом с тобой, громким эхом отдаются в голове; и именно с помощью этих знаков, которые кажутся увеличенными, удается определить нахождение собственного тела и понять, что оно занимает неподходящее место: либо на полу, куда ты упал, либо где-то еще, куда тебя занесло. Я, всегда наслаждавшаяся сексуальной свободой, словно речь шла о чем-то врожденном, теперь начала фиксировать собственные изображения в разнообразных ситуациях и встречах, и впервые в жизни они показались мне выразительными.
Таким образом, наша жизнь может складываться не так, как диктует нам традиция, — в виде полоски дороги, тянущейся к невидимому прошлому, в виде напластований, столь же твердых, как земная кора, и, подобно ей, состоящих из взаимопроникаемых слоев. И хотя теперь я умела контролировать свои порывы, но все равно поддерживала какие-то связи, которые иногда влекли за собой рискованные встречи, давно уже ставшие для меня сексуальной рутиной. Но поскольку я вела себя так с Клодом (но не с Жаком), мне постепенно стало казаться, что все это относится к слою отложений, столь удаленному от моей повседневной жизни и столь герметически закрытому по отношению к ней, что, отправляясь туда, я чувствовала себя почти что спелеологом. Так наше сознание подбрасывает нам парадоксы, позволяющие справиться с внутренними противоречиями: в то время как некоторые сны настолько сильно пропитывают нашу реальность, что внедряются в нее как данность, наш ум, напротив, заставляет нас переживать определенные моменты нашей сиюминутной жизни до такой степени вырванными из рамок повседневности, что можно подумать, будто они либо привиделись во сне, либо принадлежат прошлому, и это позволяет нам относиться к ним не серьезнее, чем к химерам или давним воспоминаниям.
Был у меня такой период, когда в канве моей жизни так тесно переплелись не только ее фрагменты, прожитые как сон, но и множество настоящих снов, что в результате возникла ткань со сложным набивным орнаментом, где выпуклость фантазий воскрешала столько же эмоций, сколько и реальных фактов. Речь идет о годах после ухода из жизни моего отца, а несколько месяцев спустя — и матери, чей уход был особенно драматичен, поскольку она сама осуществила свой выбор. Не находя тому объяснений, я заметила, что вскоре после этих горестных событий, особенного второго, у меня на долгое время вошло в привычку предаваться несвойственным для меня эротическим грезам. До того мои фантазмы служили лишь приложением к сеансам мастурбации, и я впускала туда партнеров, образы которых, как мозаика, были составлены из самых разных кусочков. Я грезила обрывками, прокручивая снова и снова короткие и, скорее, нейтральные сценки, как например диалоги или взгляды с обещанием близости, обмен репликами в стиле легкого флирта, — все те знаки, которые в жизни, несмотря на их незначительность, иногда вызывали во мне столь острое удовольствие, что оно вызывало спазм, но в тех условиях этого не хватало для завершения мастурбации. Может быть, эта несвойственная мне сдержанность была вызвана тем, что тогда я стала отыскивать типажи своих партнеров среди более или менее конкретных людей, входивших в мое окружение, и, по крайней мере, я могла случайно повстречаться с ними?