Удовольствия ощущаются острее, боль — глубже, когда они задевают самые чувствительные струны, когда они воскрешают неисчислимое множество радостных и печальных воспоминаний, сбывшихся или разбитых надежд. Очень неловко констатировать, что эти сложные и противоречивые эмоции частично затрагивают внутренности нашего живота и не только его, что механизм их действия аналогичен самым примитивным реакциям, например, физическому страху перед опасностью. Можно было бы сказать, что наш кишечник следует самой что ни на есть примитивной системе программного обеспечения, которая не в состоянии распознать новых мудреных программ, посылаемых нашим мозгом, и воспринимает их как совокупность элементарных сигналов. У некоторых людей переживания неожиданно вызывают соматические изменения, например, внезапную потерю волос или необъяснимую аллергию. Но чаще всего большинство из нас испытывает лишь висцеральную реакцию, которая не различает ощущения страха, радости или горя. Долгое время я не могла прочесть лекцию без того, чтобы за несколько минут до ее начала от страха не сбегать в туалет. И ужасная трагедия, например смерть близкого и любимого человека, едва я о ней узнавала, могла так же воздействовать на мои внутренние органы. Нужно ли стыдиться своего тела, которое, не обращая внимания на выстроенную мыслящим существом иерархию эмоций, с полным безразличием разрушает ее? Нужно ли, наоборот, радоваться, что, не признавая моральных, сентиментальных и даже интеллектуальных ценностей, которые мы в конечном итоге навязываем своим эмоциям, наше тело призывает нас к мудрости, иначе говоря, к познанию истинного значения нашей природы, которая, разрушаясь, унесет за собой все эти ценности? Открытие, потрясшее меня накануне поездки, повлекло за собой сильное душевное смятение, затронувшее мои внутренности. И это общее смятение лишило меня статуса взрослого и заставило частично вернуться к состоянию неразделимости с миром, присущему первым месяцам жизни. Короче говоря, похоже, что я ходила в уборную и забывала спускать за собой воду.
Случайно мы с Жаком вернулись из поездок почти одновременно, с интервалом в несколько минут, и я застала его распаковывающим чемодан. Вот как разворачивается эта сцена: я открываю дверь и в глубине темного коридора вижу его обращенное ко мне лицо, освещенное светом, идущим из комнаты. В его глазах глубокая нежность, а в губах — ожидание. Я молчу; рыдаю, прижавшись к его плечу, чего раньше со мной никогда не случалось; он целует меня, много раз повторяя: «моя дорогая», что тоже произносил прежде крайне редко. Потом он немного выжидает, и когда я перестаю плакать, спрашивает, не болела ли я перед отъездом. Нет, не болела. Тогда он объясняет, на что был похож наш унитаз. Он говорит это тихо, ласково, уверенно, а я с удивлением гляжу на него.
Исчезнувшая К
В кабинет Жака ведет металлическая винтовая лестница. Долгие месяцы эта спираль словно притягивала меня, я постоянно боролась, но, увы, почти всегда проигрывала в борьбе с этим искушением. Достаточно было, чтобы я осталась дома одна или чтобы лестница попала в поле моего зрения. Поскольку она расположена напротив двери в ванную, естественно, я проходила мимо нее по нескольку раз в день. Я могла сделать усилие и пройти не взглянув на нее, но часто, оказавшись на пороге ванной, я разворачивалась и шла прямо к ней. Преодолев колебания, я быстро поднималась, желая поскорее завершить начатое. Я действовала не как автомат, а скорее как подчиненный, старательно исполняющий порученное ему задание. Мое новое «я» быстро одерживало победу над совестью, и наконец, приняв решение, другое «я» принималось за дело, не анализируя решение. И как было сказано, Пандора отправлялась не шарить по углам, а проводить тщательное расследование.
Я колебалась не из-за угрызений совести. Разумеется, вне зоны притяжения лестницы всякий раз с неиссякаемой уверенностью я давала себе слово больше не потакать своим порывам: моя бестактность ужасала меня саму; если бы Жак узнал, он был бы вправе сказать, что оскорблен моим вторжением в его интимную жизнь. Но эти мысли исходили от моего сверх-я, которое я подчинила себе, это было кредо, к которому я прибегала, прекрасно понимая в глубине души, что оно неверно. К тому же, я была достаточно проницательна, чтобы в свете моего собственного сексуального опыта представить себе поведение Жака, в этом месте моя совесть произносила программную речь («по какому праву ты упрекаешь Жака в том, что позволяешь себе самой?»), адресованную моему стереотипному «я» (изменнице и одновременно жертве измены). Этот стереотип фабрикуется в сознании наподобие того, как морализаторы сами придумывают грешников, которым затем и преподносят урок. Я ни разу еще так не запутывалась в схемах, которые наша культура навязывает нам в качестве естественных законов (речь идет о том, что мы выносим — зачастую в сильно упрощенном виде — из чтения романов или из самых низкопробных сплетен, являющихся формой вырождения литературы). Я делала это сознательно, как в примере с шофером такси. Бывало, что подобные фабулы коварно прокрадывались прямо в мое сознание. В действительности, я никогда не испытывала ни малейшего желания упрекнуть Жака за его сексуальное поведение. Если я испытывала горечь, то совсем по другим причинам, о которых расскажу позже. Я даже не опасалась, что Жак может сердиться на меня из-за моей вынужденной бестактности. Я вела себя абсолютно раскованно: не существовало таких высших принципов, на основании которых меня можно было бы осудить или запретить мне действовать.