Другие подсказки оставляли более широкий простор для полета моей фантазии. Намеки на какие-то банальные бытовые происшествия выводили на путь более продолжительной истории. Поскольку область моих расследований раздвинулась, я нашла в записной книжке Жака номер телефона родителей Л. Это означало, что его отношения с этой девушкой стали достаточно серьезными, он был представлен ее семье и, возможно, его принимали там как зятя.
Когда я искала запись о свидании с ней в его еженедельнике, я параллельно пыталась обнаружить, что же я делала сама в тот же день и в то же время. Я воссоздавала это свидание на фоне собственного времяпрепровождения, если помнила его. Если Жак отсутствовал или мне казалось, что его не было в тот момент, когда я была чем-то занята, это означало, что он вел, как говорится, двойную жизнь; представляя себя такой, какой я была в ту минуту — ничего не подозревающей и доверчивой, я почти физически ощущала свою непричастность к его другой жизни.
Я видела, как работают археологи. С помощью веревок они разделяют участок на квадраты со стороной меньше метра, и каждый из них скребет свой квадрат ложкой. Они не пропустят и осколка керамики величиной с ноготь. Таким методом работала и я в пространстве, обитаемом Жаком. Не слишком аккуратный, он разбрасывал по дому бумажки с какими-то каракулями, почти всегда скомканные. Меня это обычно раздражало.
Я боялась их выбросить, думая, что там записан номер телефона или информация, которую он позже будет искать. Я взяла за привычку разглаживать и читать их.
Поскольку коробка была набита письмами, из которых мало что следовало, я стала изучать содержимое ящиков стола. Именно там он держал сваленные вперемешку фотографии. Были имена, с которыми соотносились лица: я несколько раз видела их и могла сопоставить, но теперь к ним прибавлялись неизвестные мне лица и тела. Я изучала негативы, разложив их на белой бумаге. Иногда прибегала к помощи лупы. Целая серия обнаженных тел без лиц так и осталась неатрибутированной мною, поскольку у меня не было ни единого шанса опознать женщину в таком виде, что вполне понятно, однако меня интересовало, что именно побудило Жака скрывать личность модели. Это было несвойственно его характеру. Хотя я уже начала признавать, что часть его жизни оставалась скрыта от меня, я не думала, что она была скрыта ото всех. На самом деле он не вел двойную жизнь — доказательством тому была легкость, с которой я обнаруживала улики, небрежность, с которой он разбрасывал их, удовлетворяя мое любопытство; просто у него была своя отдельная жизнь, и наша общая жизнь протекала за ее пределами.
От меня не ускользнуло, что мое инквизиторское усердие переходило в маниакальность. Симптомами были частое повторение одних и тех же действий, потребность в более острой боли. Скоро мне стало мало случайно найденных записочек, я начала шарить по карманам. Я совершила две или три мелких кражи: листок из блокнота, на котором женским почерком были записаны слова, насколько я понимаю, перевод на польский имени Жака и, если память мне не изменяет, нескольких слов эротического содержания; фотография опознанной мной голой девушки, хотя, как мне показалось, сделана она была достаточно давно. Я не собиралась хранить их, чтобы позднее предъявить Жаку и загнать его в ловушку. Они присоединились к содержимому моих ящиков. Время от времени я доставала их оттуда, чтобы убедиться, что больше ничего не выжать ни из этого короткого списка, ни из фотографии женщины, с готовностью обнажившейся в неизвестном мне гостиничном номере. Единственной их функцией было погрузить меня в боль, которая полностью овладевала мной. Это погружение в боль по-прежнему оставалось самым сильным средством, в котором я бессознательно нуждалась, чтобы освободить свой рассудок от мучительных предположений, чтобы прекратить дискуссии, надоедая Жаку своими фантазиями, иначе говоря, забыть все изощренные планы мести. Имея на руках веские доказательства, я могла бы сделать передышку. Грустная, но абсолютная уверенность избавляла меня от бесконечно прокручивания в уме подозрений.
Логика дознавателя требует установить связь между случайными, никак не связанными фактами. Следуя этому принципу, я стала заниматься буквальной интерпретацией произведений Жака. Я снова перечитала их, но теперь даже самые схематичные зарисовки женских образов и описания эротических сцен я наделяла материальностью и настроениями, почерпнутыми в письмах и дневниках. Я истолковывала сцены, происходившие в знакомом мне антураже (сад дома Майоля в Баньюльсе, сад Карузель в Париже), как достоверные отражения реальности. Впрочем, возможно, что это тщательное внимание к предмету соответствует моей собственной манере описания произведений в искусствоведческих статьях, а вовсе не методу Жака, в котором нет ничего от автора-документалиста. Что касается этой точности относительно других женских персонажей, К. теперь казалась мне только каким-то абстрактным символом или пустой раковиной.