-Довелось убивать? – спросил я.
-Ещё бы, – вставила лиса.
-А мне не очень. Оружия не было – паршивый затёртый до бела калаш и то зажали. Всю службу с обычным Макаровым отбарабанил, но стрелял из него не часто, и то чаще мазал.
Я хохотнул, отпивая из поданной бутыли высокооктановое пойло. Закашлявшись, я улыбнулся и передал бутыль по кругу.
-Ну а твоя история? – лисица ленива подпёрла морду кулаком, – Давай, с самого начала? Интересно как надо жить чтобы стать генералом…
-А что там? – сказал я, разведя лапами, – Родился в Екб, родители бросили когда мне было три. Благо подобрали в нашей городской школе, где я и пристроился. Жил, учился – так до пятнадцати лет. Всё бестолку прожил. Потом выгнали. Бродяжничал, торговал – а там и армия подвернулась. Сказали молод. А я на состав зайцем – хотели выпроводить прямо на ходу, а вон, – я кивнул в сторону нашего купе, что находилось в четырёх вагонах от нас, – Друг нашёлся. Он взял. Можно сказать вырастил. Старый, мудрый, но такой дурацкий киборг…
-Пёс тот – киборг? Наслышан о таких…
-Скоро больше их станет, – смело заявил я, – Больше и лучше.
-А на кой они нужны? В Москве, говорят, целый бункер с ними построили, и до сих пор там этих киборгов чуть ли не тыщи! Но кому они нужны? Держат их в колбочках, да только понятно, что не разбудят их уже – не нужны они этому миру…
-Никому не нужны, – подтвердила за своим мужем лисица.
-Тысячи? – внезапно переспросил я, пьяно икнув, – Мы же Москву…
Закончить мысль не дал резкий толчок в бок. Поезд продолжил своё движение, проводник и ухом не повёл. Видимо всё было в порядке, но свою заветную мысль я потерял. Разговор как-то сам собой зашёл в тупик, поэтому я кивнул на гармошку лиса и спросил:
-Играешь?
Рыжий в доказательство моих слов поднял инструмент с грязного пола и устроил его как подобает на мохнатых коленях. Несколько раз растянув меха, он выдал пару невнятных звуков.
-Ну чего тебе сыграть? – довольно спросил он.
-А ты не слишком ли, – спросил я, но его жена как-то игриво хихикнула:
-Он может в любом состоянии! Помню у одного костра свалился с бревна на спину, и там прямо на земле наяривал…
-Ну тогда про войну что-нибудь, – пожав плечами попросил я, – У нас тут сегодня не весёлый вечер, ведь так?
Я поглядел на лисицу – она подняла бутылку и кивнула.
-Давай Растеряева, – заказала она, – Ленту.
-Да? – проводник уставил на меня свой взор, – Историю знаешь?
-Чего?
-Войн, – сказал он с каким-то вызовом. Я даже на этот вызов ответил, выпятив немного вперёд грудь.
-Да!
-Ну тогда слушай… Давно эту песню написали, очень давно, – напутствовал он, растягивая меха. Сделав недлинный проигрыш и взяв нужный темп, он внезапно заиграл намного тише и начал негромко петь:
-За окнами весенний лес летит,
Я еду в ленинградской электричке.
Напротив меня девочка сидит,
С георгиевской ленточкой в косичке.
Сегодня эту ленточку носить,
На сумке можно, можно в виде брошки.
Но я прекрасно помню и без лент,
Как бабка не выбрасывала крошки.
Как много лишнего мы слышим в дни побед,
Но только этой патоки с елеем,
Не очень верят те, кто в десять лет,
Питался в основном столярным клеем.
А время умножает всё на ноль,
Меняет поколенье поколеньем,
И вот войны подлеченная боль,
Приходит лишь весенним обостреньем!
Над этой болью многие кружат,
Как воронье, как чайки – и так рады!
Как будто свой кусок урвать хотят,
Бетонной героической блокады.
Я еду в поезде, смотрю на всё подряд:
На лес, на девочку с прекрасными глазами…
А за окном солдатики лежат…
И про-ра-ста-ют новыми лесааами!
Я слушал его песню и улыбался – ну неужели он думал, что я не знаю этой истории, которой хвалились наши предки-люди своим детям и внукам – как много они сделали чтобы защитить свою Страну во времена ещё второй мировой войны? Сейчас этого ничего не было – ни электричек, ни леса, ни георгиевских лент в виде моды, ни даже того героического города, о котором пел проводник, но всё равно его мелодия и простой, не поставленный голос внушали собой искреннее уважение к тому, кто эту песню написал. Но она ещё не закончилась – напротив, рыжий взял быстрый темп, начал играть громче и петь намного уверенней:
-Проезжаю я зловещие места,
Там, где человек – главное богатство недр!
Где, ещё с войны, бойцы лежат,
По трое на один квадратный метр!
Там везде шаги, там голоса,
Пустые огонёчки по болотам.
Тени по ночам тебе поют,
Как будто просят и хотят чего-то:
“Откопай меня, браток, Я Вершинин Саня –
пятый миномётный полк, сам я из Рязани!
Много ты в кино видал, о солдатах версий?
Щас послушаешь мою – эх, будет интересней!”
И, начнут они вещать, на языке стонов недомолвок,
Хочешь убежать, но впереди,
Они опять мелькают между ёлок:
“Откопай меня скорей, умоляю снова!
Я Моршанников Сергей, родом из-под Пскова!
Адресок мой передай в родную сторонку –
Восемнадцатый квадрат – чёрная воронка!”
А под утро всё взревёт, полетит куда-то,
И попрёт на пулемёт в штыковую с матом!
И деревья все вверх дном, ввысь растут коренья!
В этом славном боевом, месте преступленья…
Последний куплет песни я слушал с приоткрытым ртом – я не ожидал от песни такого текста. Мастерская игра лиса не скрасила тех ужасов, что он описал, которые сразу же пришли ко мне в голову – о своих погибших товарищах. Я вспомнил их всех, пока лис завершал свою песню, яростно растягивая меха со слезами на глазах. Его жена попросту уткнула морду в ладони и беззвучно надрывно рыдала, не смея показывать свою слабость по старой привычке.
Я тоже не мог так поступить. На глаза навернулись слёзы – я уже не мог их удержать. Наш командир, снайперы, которых мы взяли тогда к лисам под Бородино. Когда в голове вспылили ужасные воспоминания того, что произошло в Алмазном Пике, как на моих глазах яростная и непобедимая тварь разорвала на части Диверсантку, слёзы уже выступили из глаз и скрывать их было бесполезно. Я резко встал, отвернулся и подошёл к двери, упираясь лбом в старое стекло…
-Всё в порядке? – на всякий случай спросила лисица.
-Да, более чем, – соврал я.
-Их уже не вернуть, да? – спросил игравший лис.
Я не ответил. И так всё было ясно как божий день.
-Я думала, что генералы более суровые ребята, – внезапно сказала лисица.
Я повернулся к ней, не скрывая своих слёз. Подошёл, отобрал у лиса его бутылку, прижался спиной к двери и начал пить – глоток, второй, третий. Ощущения алкоголя ушли, самогон пошёл как вода, яд растекался по венам и быстро входил в свои права, лишая меня законного права нормально соображать.
Их уже не вернуть – слова ввернулись мне в голову как раскалённый штопор, причинив неимоверную боль всему моему существу. В трезвом уме я спокойно справлялся с этой болью, но она не могла куда-то деться. Она копилась внутри и сейчас выливалась наружу. Терминатор, умерший, казалось такой простой и не обидной смертью, причинял больше всего боли.
И единственный подручный способ загасить эту боль – напиться. Так, как никогда в жизни не напивался, чтобы утром хотелось выблевать свои внутренности, да так чтобы больше никогда не пить. Об этом я рассказал рыжему, как только закончилась законная бутыль самогона, принесённая им. Пребывавшей ещё в более-менее трезвом состоянии, рыжий пообещал что-то невразумительное и удалился. Я медленно сполз спиной по стене, сев напротив рыжей снайперши. Лисица сидела, обняв колени и тихо всхлипывала. Сразу становилось понятно насколько она не молода, насколько боится за свою жизнь и своих щенят в частности. Про себя подумал я – а может это все такими становятся рано или поздно? Пережив десятки сражений не на жизнь, а насмерть, вставая под свинцовым штормом в полный рост и вытаскивая своих друзей из под огня противника? Сколько душ загубила её винтовка, когда сама она пряталась на какой-нибудь высоте, прикрывшись маскхалатом? Какой её считали тогда – бездушной рыжей дрянью, готовую убить кого угодно…