Вот, наконец, туман оказался заключенным в окружность шириной с сажень.
Дальше уже не стали возиться с делением окружности на части. Рядом разожгли три костра, и, когда они разгорелись, стали подвигать огонь все ближе к туману.
Тот бился словно холодное, злое пламя. Ему было жарко, будто бы от него уже шел пар. Он бушевал, стремился подняться ввысь, выплеснуться из Круга.
— Ишь как… — говорил кто-то у изгороди. — Хочет мгу сжечь… И за что ему деньги обещаны?.. Мы бы тоже так смогли.
— Молчи уже… — стыдила его чья-то хозяйка. — Ты если бы за дело взялся, так лес бы до Камчатки выгорел бы…
— А что если энтот туман к небу улетит, а потом обратно к нам на голову свалиться? — сомневался близорукий юноша, которому как-то было уютней со взрослыми, нежели со сверстниками.
Довод заставил остальных задуматься.
— А может и не свалится. — наконец ответил кто-то. — А если и свалиться — не обязательно к нам. Ветром по миру разнесет…
— Смотрите-кось, мга уже кончается.
Будто и правда: тумана в чаше становилось меньше. Вот марево клубится где-то по пояс, по колено…
Но нет, рано. Марево вовсе не таяло, а уходило в землю. Еще немного, и на земле остался только туманный хвостик, да и тот скоро нырнул в нору.
Казалось, еще немного и туман выйдет на поверхность за спинами его атаковавших, а то и вовсе где-то за кругом…
Родители уже звали своих чад, но те не спешили слушаться…
…А Геддо вокруг норы тщательно обвел еще один круг. Получился тот совсем маленьким, размером с тарелку. По локоть засунул руку в нору…
Затем скомандовал:
— Лопату! Давайте сюда лопату!
И вот, на сумеречный свет позднего вечера была извлечена фляжка. Геддо подал ее Ольге.
— Вот и все… Смотри, чтоб крышка не открутилась…
-//-В деревне пришлых не держали. Дали переночевать, но утром расплатились за работу честно и намекнули: выматывайте…
Не то, чтоб не рады были гостям, но уж слишком плохая у них ноша. А что если фляга прохудится?
Впрочем, старик и не стремился задерживаться в деревне.
За околицей деревни начиналась новая дорога.
Церковь
На ночевку Чугункину и Аристархову удалось устроиться в местное общежитие при ревкоме. Город Еремовск был, в известной степени, узловым — через него постоянно кто-то приходил, сюда стекались слухи, остаточные группы, выходили из леса заросшие партизаны. Они брили бороды, штопали одежду, стирали белье, получали провиант да патроны и снова уходили в тайгу бить не то белых, не то белок.
Потому на ночлег прибывшие определись легко — первый же встречный указал на свободную комнату. Кем был тот прохожий? Он не представился, ответно не спросил документов и больше никогда ни Клим, ни Евгений не видели. Может, в этом общежитии он был случайным человеком, может, сам занимал комнатушку где-то рядом и ушел в ту же ночь.
Замков в комнатах не имелось. Не смотря на это, не воровали — в этой анархической многоэтажной республике особо и нечего было украсть — все самое ценное жильцы носили с собой.
Зато около полуночи в общежитии состоялся бой. С одного конца коридора палили из винтовки. Во втором кто-то азартно отстреливался из пистолетов.
Евгений лежал на продавленном матрасе, сжимая в руках карабин. Целился куда-то в сторону двери. Если бы она распахнулась, то вошедший бы получил пулю, даже если бы просто ошибся комнатой.
Но нет, через бесконечно длинных десять минут перестрелка сошла на нет. Кажется, у кого-то закончились патроны. Евгений ожидал штыковой атаки, но на нее не хватило не то сил, не то желания. Вместо этого с разных концов коридора неслась матерщина. Затем прекратилась и она. Еще через четверть часа по коридору кто ходил и нудно требовал, чтоб его взяли в плен.
Но он был никому не нужен. В начале второго ночи Евгений заснул.
-//-Вневременье имело свое очарование.
В кармане у Евгения тикал хронометр часовой фабрики Габю, но он не поводился уже давно. Потому служил не столько для определения времени, сколько для хронометража, замера времени между событиями.
У большинства окружающих не имелось и того. Племя часовщиков снималось с мест и уходило куда-то: то ли в подполье, то ли в страны далекие, невиданные. Все равно часы здесь бьются все больше вдребезги, а шестеренок, стекол — не найти.
Может, иной часовщик и не доходил — гиб во время налетов, от шальной пули… Но, наверное, души часовщиков попадали в часовой рай — туда, где много света, где обитатели не спешат, но и не опаздывают, где все часы идут не минута в минуту, а с точностью до доли секунды.
А пока страна отвыкала от порядка, от расписаний и графиков.
Раз Евгений проснулся равно, часов в восемь, огляделся, подумал, что рано, что все равно никого из местного комитета не застать. Повернулся на другой бок и снова заснул.
Проснулись ближе к одиннадцати, собрались в комитет. Хотя — всего-то и сборов было, что обулись. Евгений подумал: может, следует как-то отметить, что эта комната занята? Но про себя махнул рукой: все равно в городе они ненадолго, может, сегодня же отбудут. Да и если не уедут, а комнату все же займут — велика ли печаль? Наверняка найдется место, где переночевать.
Клим и Евгений вышли из комнаты.
Коридор был, безусловно, грязным. В дневном свете грязь казалась просто жуткой, катастрофической. Кое-где валялись гильзы, где-то в стенах и потолках было видно дыры. Но сколько лет было тем дырам? Штукатурки на этом потолке не было уже давно, да и пол не подметался здесь последний раз еще при царизме.
Как раз на встречу Аристархову и Чугункину из кухни вышел человек. Был он задумчив, в руках нес маленькую кастрюльку, из которой щедро валил вкусный пар. Кастрюля наверняка была горячей, тряпки или полотенца у встречного не имелось. И за ручки он держался через рукава пиджака.
— Скажите… — спросил Евгений у него.
— Да?.. — удивленно посмотрел на него человек с кастрюлей.
— А ведь ночью была перестрелка. Или мне приснилось?
Встречный выглядел разочарованным. Дескать, из-за такого пустяка остановили. Не нес бы кастрюльку, наверное бы рукой махнул. А так только сказал:
— Ну, положим, стреляли… Это хлопчики в войнушку играли.
И пошел дальше.
-//-О появлении Клима и Евгения в ревкоме города Егорьевска были предупреждены. Но, разумеется, к визиту не готовились. Придут — ладно. Не придут, погибнут в дороге — меньше хлопот.
Но нет, оба прибыли в ревком, и этот факт как-то игнорировать было невежливо. По этому поводу в комитете состоялось не то собрание, не то перекур. В кабинет собрались те, кому не лень было побеседовать с чужаками. Местные густо закурили, предложили гостям. Те оказались некурящими. Главный среди собравшихся предложил прибывшим табакерку с кокаином: не угодно ли марафета для бодрости? Гостям было не угодно.
Все угощение ограничилось горячим, крепким чаем, хоть и с неизвестно как оказавшимся здесь лимоном, но без сахара.
На дворе муштровали новобранцев. Через открытое окно неслось:
— Нале- ВО! Напра-ВО! Лечь! Вста-а-а-ть! Лечь! Вста-а-а-ть! Голос!.. А-а-а-тставить…
— Что это там у вас? — удивился Евгений.
— Да это у нас строевую подготовку ведет идейный товарищ, некогда работавший в цирке. — ответил председатель ревкома. — Вот иногда и старое вылезет… Впрочем, вы ведь здесь по другой причине…
…К удивлению Клима, чудеса, происходящие в местной церквушке, не были секретом для подполья. Несколько человек из ревкома даже ходили на службы и подтверждали: да, в церкви происходило нечто странное. Можно сказать, чудеса. Причем не банальное мироточение, не слезы или кровь на иконах. Не исцеление хромающих и плохослышащих… Творилось нечто непонятное, незаурядное.
Это искренне возмутило Клима:
— Его чудеса — это явно пережиток царизма.
— Пережиток-то — пережиток. — согласился кто-то из местных. — Да нам только с ним спокойней живется. Ну, положим, посадим мы этого батюшку у кутузку. Так его завтра народ вынет и тюрьму с землей сравняет. И хорошо если только тюрягу. Думали его тихонечко хлопнуть. Там или церквушку сжечь, или самого батюшку того… Типа при ограблении. Вроде как на бандюков малахольных свалить.