— Что за задержка? — спустя час не выдержал Скорый. — Когда тронемся?
— Мы подбираем солдат, господа, — виноватым тоном ответил проводник и прошелся платком за воротом наглухо застегнутого мундира. — Сейчас пошлю разузнать об отправке.
Известия пришли неутешительные.
— Я очень извиняюсь, господа, — несмотря на жару, проводник имел крайне бледный вид. — Но тронемся мы только к вечеру. Сейчас будут перецеплять вагоны.
Керенский закатил глаза и скривил губы.
— В таком случае идемте, капитан, на воздух. Разомнем ноги.
— Это еще не все, господа, — проводник был готов расплакаться. — Наш вагон отцепляют. Кроме солдат нужно доставить пушки. Далее вы проследуете в вагоне второго класса.
— Как отцепляют? — взвился Скорый. — У меня транзит на вагон-салон до самого Ташкента!
— Не могу ничем помочь, господин депутат, — развел руками проводник. — Распоряжение лично от генерал-губернатора. Начальник вокзала показал мне телеграмму.
— Черт знает что такое! — Керенский тряхнул своей большой головой и принялся одеваться.
Подполковник начал собирать вещи.
Через четверть часа, мокрые и взвинченные, они вывалились на раскаленный перрон станции «Арысь». Пробрались сквозь разгружающих ящики с подвод солдат и устремились в спасительную тень вокзала.
— Обратите внимание на архитектуру данного строения, капитан, — отдохнувший пару часов под каменными сводами Керенский снова обрел дар речи. — Его, как и многие по Ташкентской железной дороге, строили по проекту мужа моей покойной сестры. Она долго болела, — печально добавил он, и Рождественский только сейчас заметил, что кожа собеседника отливает нездоровой желтизной. — Должен сказать, в Туркестане для русских почти нет хороших врачей. Про сартов и вообще говорить нечего — их до сих пор лечат цирюльники. А у тех одинаковые методы что для ишака, что для батрака.
Через распахнутые окна в мерный гул зала ожидания ворвался пронзительный мальчишеский голос:
— Кисля-кисляй малякьо-ой! Свежьой бюлька-а!
Рот Рождественского наполнился слюной.
— Простокваши с хлебом не желаете, Александр Федорович?
— И вам не советую! — скорчил гримасу тот. — Все это было свежим в лучшем случае до полудня. Пойдемте лучше в буфет, чаем полакомимся!
Вдруг звонкого мальчугана заглушил грохот сцепляемых вагонов.
— Началось? — оживился Скорый. — Идемте, капитан, прогуляемся. Жара вроде спала.
Неподалеку от выхода на перроне толпились казаки в темно-зеленых чекменях. Среди них выдавался один бородатый. Он стоял на сложенных горкой ящиках и тряс в воздухе зажатой в кулаке фуражкой.
Рождественский присмотрелся. Казаки все были как один матерые, второй очереди. На груди у многих красовались свежие Георгии. На светло-синих погонах желтели шифровки — «7.О.».
«Седьмой Оренбургский казачий полк», — машинально отметил он про себя.
— Что это там? — вытянул шею Керенский. — Митинг?
Подполковник глянул на белеющие вдалеке мундиры. Если это и был митинг, полиции явно не было до него дела.
Скорый уже пристроился промеж казаков и нескольких штатских. Рядом с ним оказался худой мужчина в ношеном чесучовом костюме. Над его расслабленным из-за жары галстуком выпирал гигантский кадык.
— Как же это так-то, браты? — сипло кричал бородатый казак, размахивая фуражкой. — Пока мы на фронте бошей бьем, кровушку льем за царя и отечество, тут такое вытворяется? Грабят! Жгут! Уводят в плен! Насильничают!
Рождественский пригляделся. По провяленному солнцем лицу казака текли слезы.
— Чего это он? — шепотом спросил Керенский у тощего.
— У него киргизы всю родню в Семиречье вырезали, — дернул кадыком тот. — Дикость такая! Батыевщина! Покойникам кишки размотали и глаза выкололи. А может, и живым еще…
— Как же так-то? — повторял бородатый, утирая слезы. — А мы-то что?
По казакам пронесся тяжелый недовольный рокот.
— Слезай, Тимоха, бросай агитацию! Ужо мы без тебя знаем, как басурманам козью морду устроить! Верно, браты?
— Верно! Верно! — закричали в толпе. — Знаем! Попомнят они православную кровушку!
Бородатый Тимоха слез с ящика.
— На-ка вот, опростай, пока урядник не видит, — пробасил кто-то, и по рукам казаков загуляла фляжка.
Рождественский смотрел на перекошенные гневом и горечью лица. Сдвинутые брови и тяжелые казачьи взгляды. Ему вдруг подумалось, что эта настоявшаяся злость сметет все на своем пути. Слепой казачьей ярости все равно, кто перед ней — киргиз ли, казах или узбек. Виноватый или безвинный. Ей нужно утоление, и утолить ее может только большая кровь. И самое страшное — подполковник поймал себя на мысли, что может их понять. Не оправдать, конечно, но понять он фронтовиков-казаков мог.